Роберт Рик МакКаммон 
Мистер Слотер

Мэтью Корбетт – 3

: niksi; OCR&amp;SpellCheck: golma1 http://lib.rus.ec
«Мистер Слотер»: АСТ, Астрель, Полиграфиздат; Москва; 2011
ISBN 978-5-17-072858-9, 978-5-271-37304-6, 978-5-4215-2528-8
Аннотация

Нью-Йорк, 1702 год. Город греха и преступления. Город, где трупы, выловленные из Гудзона или найденные в темных переулках, не удивляют и не пугают ровно никого.
Для убийства всегда есть причина — причина, которой нет у маньяка Тирануса Слотера. Его содержат в самом закрытом приюте для умалишенных Нового Света. Его выдачи требует «мать британских колоний» — Англия.
Но… Мэтью Корбетт и его партнер из детективного агентства Нью-Йорка совершают ошибку — и Слотер вырывается на волю. Мэтью считает: схватить маньяка — его долг.
Однако, что он такое, этот страшный человек, в котором острый ум сочетается с явным безумием?..

Роберт Маккаммон
Мистер Слотер

Памяти моего друга Чарльза Л. Гранта

Часть первая
ЗУБ ЧУДОВИЩА

Глава первая

«Слушай! — запевал октябрьский ветер, вихрями кружась по улицам Нью-Йорка. — Слушай, что я тебе расскажу!
О рисковой погоде и людях рискующих! Вот этот, что идет мимо, шатаясь, тощий такой джентльмен, успеет ли он собраться, когда я толкну его к стене, или вон тот, с торчащим пузом, сумеет ли он поймать треуголку, что сорву я у него с головы! С визгом, хохотом и воем все сметаю на пути! Лошадь, что меня догонит, вам вовеки не найти!»
«Не найти», — подумал Мэтью Корбетт ему в ответ.
«Наверняка! Почитай мои явления и уходы, и знай, что сила невидимого бывает такой, что ни одному человеку не одолеть!»
Вот в этом Мэтью был убежден абсолютно, потому что сам изо всех сил пытался удержать на голове треуголку и не свалиться под порывами ветра.
Была почти половина девятого вечера в четверг второй недели октября. И молодой человек шел не без цели: ему было сказано быть в половине девятого на углу Стоун-стрит и Брод-стрит, и если ему дорога шкура, то он должен быть там точно. Хадсон Грейтхауз, его компаньон и старший партнер в агентстве «Герральд», последнее время отнюдь не был расположен давать Мэтью никаких поблажек в понимании того, кто здесь хозяин, а кто… ну, правда есть правда — кто здесь раб.
Продолжая пробиваться против ветра по Квин-стрит вместе с другими горожанами, ударяющимися о невидимые стены (идущие навстречу летели связками пустых мешков), он подумал, что теперешняя суровость Грейтхауза объясняется скорее всего его, Мэтью, славой.
Как ни крути, а Мэтью знаменитость.
«Тебе не кажется, что ты малость надуваешься, нет?» — часто спрашивал Грейтхауз после удачного разрешения загадки Королевы Бедлама.
«Да, — отвечал Мэтью как можно спокойнее, имея дело с человеком-быком, готовым броситься как на красную тряпку на любое недостаточно почтительное высказывание. — Но ведь не лопаюсь».
Этого было недостаточно, чтобы бык напал, однако хватало, чтобы он фыркал в зловещем предвкушении грядущей расплаты.
Но ведь Мэтью и правда стал знаменитостью. Его блестящее расследование дела Маскера и летние приключения в имении Чепела, едва не закончившиеся гибелью, дали городскому печатнику Мармадьюку Григсби материал для серии статей в «Уховертке», отчего листок в субботу вечером стал популярнее собачьих боев в доках. Самая первая статья, написанная сразу после июльского эпизода, была достаточно сдержана и верна фактам, поскольку главный констебль Гарднер Лиллехорн пообещал в случае чего сжечь типографию. Но когда Берри — внучка Мармадьюка — уточнила свою роль в этой пьесе, старый газетный волк чуть ли не на луну выл возле дома, где жил Мэтью — а жил он в бывшей молочной прямо за домом и типографией Григсби.
Из соображений приличия и здравого смысла Мэтью сперва держал подробности при себе, но в конце концов его оборона дрогнула и была сметена. К третьей неделе сентября «Неизвестная история приключений нашего Мэтью Корбетта! Битва с отъявленными негодяями! Чудесное избавление от ужасной гибели! Часть первая» была запущена в печать, и факелы предприимчивости — а также воображения — Григсби разгорелись в полную силу.
И Мэтью Корбетт, обыкновенный молодой человек двадцати трех лет, волею судьбы и обстоятельств поднявшийся от уличного оборванца до партнера и «решателя проблем» в нью-йоркском филиале лондонского агентства «Герральд», на следующий день оказался окружен толпой людей, совавших ему в руки перья, чернильницы и «Уховертку», чтобы он расписался на первой главе своих приключений, в которых он сам с трудом узнавал пережитое. Чего Мармадьюк не знал точно, то он уверенно выдумывал.
К третьей и последней главе, опубликованной на прошлой неделе, Мэтью из простого жителя Нью-Йорка — а в 1702 г. население там было около 5000 — превратился в рыцаря правосудия, не только предотвратившего крушение экономической основы колонии, но и избавившего всех городских девственниц от похотливых миньонов Чепела. Бегство вместе с Берри через старый виноградник от погони — десять охотничьих ястребов и пятьдесят озверевших убийц? Бой с тройкой кровожадных прусских фехтовальщиков? Ну, зерно правды в этом, пожалуй, и было, но произрос из этого зерна пышный плод чистой фантазии.
Тем не менее статьи эти оказались для Григсби и «Уховертки» большой удачей и обсуждались не только в тавернах, но и возле колодцев и лошадиных колод. Говорили, что однажды на Бродвее видели губернатора лорда Корнбери, который прогуливался в белокуром парике, белых перчатках и женском наряде в честь своей кузины, королевы Анны, и резко подведенными глазами читал последний выпуск листка.
На углу Квин-стрит и Уолл-стрит вокруг Мэтью закружился колючий пыльный вихрь, принесший запахи рыбы, смолы, дерева с верфи, скотных дворов, навоза, содержимого ночных ваз, выплеснутых из окон домов на мостовую, и кисло-сладкий винный аромат Восточной Реки в ночи. Если Мэтью был сейчас и не в сердце Нью-Йорка, то в носу — это точно.
Ветер врывался в фонари, висящие на угловых столбах, и гасил пламя. По закону каждый седьмой дом должен был вывешивать лампу, но сегодня ни один человек — ни расхаживающие констебли, ни даже их начальник Лиллехорн при всей своей дутой славе не могли бы повелеть ветру пощадить хоть один фитиль.
Это все усугубляющееся смятение, начавшееся около пяти и не подающее пока никаких признаков ослабевания, навело Мэтью на мысленную философскую дискуссию со вспыльчивым собеседником. Надо было поспешить — даже не глядя на серебряные часы в жилетном кармане, он знал, что на несколько минут опаздывает.
Но скоро Мэтью, подгоняемый теперь ветром в спину, перешел булыжную мостовую Брод-стрит и при свете терзаемой ветром свечи в уцелевшем фонаре увидел поджидавшего его начальника. Их контора находилась чуть подальше, на Стоун-стрит в доме номер семь, один лестничный марш вверх в мансарду, где витали призраки прежних арендаторов, поубивавших друг друга за кофейные бобы. Последние недели Мэтью слышал потрескивание и удары, но был уверен, что это просто голландские кирпичи жалуются, уходя в английскую землю.
Не успел Мэтью приблизиться к Хадсону Грейтхаузу, одетому в шерстяную монмутскую шляпу и длинный темный плащ, крыльями ворона развевавшийся за спиной, как тот размашисто зашагал навстречу, бросив на ходу:
— Ступай за мной!
Мэтью послушался, чуть не потеряв треуголку, когда повернул против ветра. Грейтхауз шагал против ветра так, будто был его повелителем.
— Куда мы идем? — крикнул Мэтью, но Грейтхауз либо не расслышал, либо просто не счел нужным отвечать.
Этих двоих «решателей проблем» никто бы не принял за братьев, хотя их и связывала общая работа. Мэтью был высок и худ, но чувствовалась в нем стойкость речного камыша. Узкое лицо с длинным подбородком, под треуголкой — копна черных тонких волос. Лицо — бледное в свете фонаря — свидетельствовало об интересе к книгам и к ночным играм в шахматы в любимой таверне «С рыси на галоп». Благодаря своей теперешней славе, которую сам он считал заслуженной — он ведь и правда чуть не погиб, защищая справедливость, — Мэтью, как и положено нью-йоркскому джентльмену, стал проявлять интерес к одежде. В новом черном сюртуке и в жилете в тонкую серую полоску (один из двух нарядов, пошитых для него Бенджаменом Оуэлсом), он был с ног до головы — Джек О’Дэнди. Новые черные ботинки, доставленные в понедельник, сверкали солнечным сиянием. Он отправил заказ на терновую трость — такую носили многие известные джентльмены в городе, но так как этот предмет еще предстояло доставить из Лондона, наслаждаться им Мэтью сможет только весной. Отмыт он был до блеска, выбрит до розовой кожи. Холодные серые глаза с едва заметной синевой сумерек были ясные и в этот вечер спокойные. Его прямой взгляд, как сказали бы многие (а Григсби и вправду сказал, во второй главе), «заставил бы негодяя сложить с себя бремя зла — если только оно не окажется бременем тюремных оков».
«Умеет старый черниломет слова нанизывать», — подумал Мэтью.
Хадсон Грейтхауз, который свернул налево и сейчас вышагивал на пару корпусов впереди вдоль Брод-стрит, был рядом с Мэтью как кувалда рядом с отмычкой. Сорока семи лет от роду, широкоплечий здоровяк, на три дюйма выше шести футов — рост и размер такой, что большинство мужчин в его присутствии начинали смотреть в землю в поисках храбрости. Когда глубоко посаженные глаза на вырубленном из камня лице принимались осматривать комнату, мужчины будто замирали от боязни привлечь к себе внимание. Реакция женщин была прямо противоположной: Мэтью видал, как самые набожные дамы впадали в щебечущий флирт, угодив в зону лимонного аромата Грейтхаузова крема для бритья. И еще в отличие от Мэтью этот человек ни в грош не ставил капризы текущей моды. Костюмы от дорогого портного даже не рассматривались: почти всегда он ходил в светло-голубой рубахе, чистой, но сильно поношенной, простых серых бриджах до колен и простых белых чулках. На ногах — грубые ботинки без всякой ваксы. Под шляпой — густые седые волосы со стальным оттенком, собранные в хвост и перевязанные черной лентой.
Если что общего и было у них, кроме агентства «Герральд», так это шрамы на лицах. Знаком отличия у Мэтью был серповидный рубец, начинавшийся над правой бровью и плавно уходящий под волосы — памятка о битве в лесу с медведем три года назад. Ему повезло, что он вообще еще ходит по земле. У Грейтхауза имелся неровный шрам, прорезающий левую бровь и оставленный — как объяснял он обиженным голосом — разбитой чашкой, которую бросила в него третья жена. Бывшая, разумеется, — Мэтью никогда не спрашивал, что с этой женой сталось. Но если честно, то у Грейтхауза имелась и коллекция настоящих шрамов: от кинжала наемного убийцы, от мушкетной пули и от удара рапиры. Но все под рубашкой.
Они подходили к трехэтажной громаде Сити-Холла, построенной из желтого камня на перекрестке Брод-стрит и Уолл-стрит. Кое-где в окнах горели фонари, поскольку свое дело в городе требовало работы в поздние часы. Вдоль здания стояли леса: на верхушке крыши возводили купол, чтобы флаг Соединенного Королевства был поближе к небу. Интересно, как переживает визг пилы и стук топора у себя над головой городской коронер Эштон Мак-Кеггерс, отлично знающий свое дело и славящийся эксцентричностью. Он и работал, и жил в своем странном музее скелетов и непривлекательных препаратов в мансарде Сити-Холла. А еще Мэтью думал, сворачивая за Грейтхаузом направо и шагая по Уолл-стрит к гавани, что вскоре в куполе будет сидеть раб Мак-Кеггерса Зед, оглядывая копошащийся под ним город и порт. Дело в том, что черный великан любил молча сидеть на крыше, пока мир торговался, ругался, лез из кожи вон и вообще суетился внизу.
Еще немного, мимо таверны «Кошачья лапа», налево — и Мэтью понял, куда ведет его Грейтхауз.
В середине лета кончилось царство террора Маскера — убийства в городе прекратились. И если бы Мэтью захотел посетить наиболее вероятное место, где может теперь произойти убийство, то нашел бы его за обшарпанной красной дверью, к которой сейчас направлялся Грейтхауз. Над дверью висела побитая непогодами вывеска, объявлявшая: «Петушиный хвост». Окно таверны так часто вышибали дерущиеся посетители, что его просто заколотили досками, в щели между которыми пробивался на Уолл-стрит грязный свет. Из примерно дюжины имеющихся в Нью-Йорке таверн именно эту Мэтью обходил наиболее тщательно. Компания мошенников и «высоких карманов», которые считали себя финансовыми мудрецами, вела там жаркие споры о таких важных материях, как цены на свиной студень и бобровые шкуры, а горючим для этих споров служило яблочное бренди — самое дешевое, мерзкое и крепкое из всех, что когда либо отравляли человеческий мозг.
Мэтью весьма огорчился, увидев, как Грейтхауз отворил дверь и жестом предложил ему войти. Желтый свет ламп рыгнул клубом трубочного дыма, который тут же унесло ветром. Мэтью стиснул зубы. Подходя к зловещего вида двери, он заметил полоску сверкнувшей молнии и услышал грохот кружек сверху, оттуда, где Бог надзирает за этими проклятыми дураками.
— Дверь закрой! — немедленно рявкнул кто-то квакающим басом, будто выстрелила пушка, заряженная картечью из лягушек-быков. — Вонь выпустишь!
— Ну разумеется. — Грейтхауз уверенно улыбнулся, когда Мэтью вошел в едкую вонь зала. — Этого мы допустить не можем.
Он закрыл дверь, и тощий седобородый джентльмен, сидевший в глубине на стуле и безжалостно терзавший хорошую скрипку, немедленно вернулся к этому насилию над слухом.
Лягушка-бык с пушечным голосом, стоящий за баром — этого человека звали Лайонел Скелли, и его огненно-рыжая борода доставала почти до подола грязного кожаного передника, — вернулся к своему занятию: наливать в кружки клиентам свежие — если можно здесь употребить это слово — порции продукта разложения яблок. Клиенты смотрели на пришедших рыбьим глазом.
— Эй, зырь! — провозгласил Сэмюэл Бейтер, о котором было известно, что за свою жизнь он откусил пару носов. В дополнение к прочим достоинствам Бейтер был азартный игрок, бил жену смертным боем и почти все время проводил удам в розовом доме Полли Блоссом на Петтикоут-лейн. У него была плоская злобная физиономия и курносый нос драчуна. Мэтью понял, что этот человек либо слишком глуп, либо слишком пьян, чтобы притихнуть в присутствии Хадсона Грейтхауза. — Юный герой и его опекун! Пошли снами выпьем!
Бейтер осклабился и приподнял кружку, из которой плеснуло на половицы маслянистой коричневой жидкостью.
Второй человек в этом «мы» был в городе новой фигурой — прибыл из Англии в середине сентября. Ростом почти с Грейтхауза, мощные квадратные плечи распирают темно-коричневый сюртук. Свою треуголку цвета бродвейской грязи он снял, и видно было, почему его прозвали «Кумпол» Боскинс: на голове у него не было ни единого волоска. Широкий лоб вздымался над мощными черными бровями как настоящая костяная стена. Мэтью не знал о Боскинсе ничего, кроме того, что ему чуть за тридцать и он безработный, но собирается заниматься меховой торговлей. Боскинс курил глиняную трубку и смотрел то на Мэтью, то на Грейтхауза маленькими синими глазками, в которых если и отражалось что-то, так лишь чистейшее безразличие.
— Мы ждем одного человека, — ответил Грейтхауз легко и непринужденно. — Но в другой раз — обязательно.
Не ожидая ответа, он взял Мэтью за локоть и подвел к одному из столов.
— Сядь, — приказал он тихо. Мэтью пододвинул по полу стул и уселся.
— Как прикажете. — Бейтер хватил большой глоток и, высоко подняв кружку, улыбнулся половиной рта. — Тогда — за юного героя. Я слыхал, Полли теперь от тебя без ума.
Грейтхауз сел спиной в угол, и лицо его стало спокойнее. Мэтью оглядел зал. С потолка свисали десять или двенадцать грязных фонарей, цепи их уходили к крюкам в закопченных балках. В плавающих облаках табачного дыма можно было разглядеть еще семерых мужчин и одну неопрятную даму. Из мужчин двое лежали головами на столах в серых лужах супа из моллюсков. А, нет, был еще и восьмой, тоже отключившийся и лежащий лицом на столе слева, и Мэтью узнал зеленый фонарь городского констебля Диппена Нэка. Констебль поднял физиономию с опухшими глазами, постарался их сфокусировать. Рядом с перевернутой кружкой грубияна и коротышки констебля лежала черная дубинка.
— Ты… — прохрипел Нэк, и снова стукнул лбом в дерево стола.
— Совершенно без ума, — продолжал Бейтер. Наверное, более глуп, чем пьян. — От твоих приключений. Я слыхал, она тебе предложила — как бы это назвать? Абонемент на сезон?
Действительно, вскоре после выхода первой главы в контору Мэтью принесли приглашение на хорошей бумаге. Пользоваться им он вовсе не собирался, но жест его тронул.
— Ты же читал про Мэтью Корбетта, Кумпол? Если бы не он, мы не могли бы ночью по улицам ходить, правда? Даже вылезти выпить или присунуть не могли бы. Полли все время только о нем и говорит, — продолжал Бейтер с некоторой едкостью в голосе. — О том, какой он джентльмен. Какой он умный, какой благородный. А мы, все прочие мужчины, просто мелочь, которую надо терпеть. Мелочь бесполезная, но послушать, как эта шлюха разливается о нем!
— А как по-моему, так все это придумали, вот! — заявила неопрятная дама, обтянутая шкуркой от колбасы, которая фунтов тридцать тому назад была платьем. — Чтоб кто-то уцелел в драке против пятидесяти человек? Что, не так, Джордж?
Ответа не последовало, и тогда она пнула ногой стул одного из отключившихся клиентов. В ответ послышалось бессмысленное недовольное мычание.
— Пятьдесят! — снова поднял голову Диппен Нэк. От усилия даже пот выступил на пухлом херувимском лице. Хотя по сути, как считал Мэтью, констебль куда ближе к дьяволу, чем к херувиму. Человек, который крал ключи от тюрьмы и приходил поливать мочой заключенных, не очень высоко стоял в его мнении. — Вранье! А про меня, который врезал этому ублюдку Эвансу по балде и спас жизнь Корбетту, даже слова не сказали! Даже имени моего не вспомнили! И за все труды я еще нож получил в руку! Нечестно.
Нэк издал странный звук, будто собирался заплакать от обиды.
— Конечно, он врет, Сэм, — сказал Кумпол, чуть отпив из кружки, — но какой у него модный костюм! Сидит как влитой. Во сколько он обошелся, интересно?
Последние слова Кумпол произнес, вглядываясь в глубины своей кружки.
Мэтью начал догадываться, почему Грейтхауз выбрал из всех возможных именно эту таверну, где — как точно известно — погибли в драке два человека. Пол теперь казался ему залитым не бренди, а кровью. Долго работая клерком у магистрата Натэниела Пауэрса, Мэтью знал, что и сам Лайонел Скелли готов дать волю рукам: хозяин таверны отрубил человеку кисть топором, который держал за стойкой. Попытка стащить монету из кассы в этой таверне не окупалась.
— Слишком дорого, как я считаю, — ответил на вопрос Грейтхауз.
Ответом было молчание.
Кумпол Боскинс поставил кружку на стойку и нацелил взгляд в Грейтхауза. Теперь он уже не казался ни слишком пьяным, ни слишком глупым — скорее в нем того и другого было достаточно, чтобы поджечь в себе фитиль. И видно было, что он более чем уверен в своей способности увечить и калечить — более того, с нетерпением уверен.
— Я говорю с юным героем, — сказал он медленно. — А не с тобой, старик.
Ну да, подумал Мэтью, чувствуя, как ускорился пульс и закрутило кишки. К гадалке не ходи. Этот псих Грейтхауз пришел сюда подраться. Мало того, что Мэтью отлично показал себя на трудных уроках фехтования, составления карт, заряжания кремневого пистолета и стрельбы из него, верховой езды и прочих необходимых для ремесла навыков. Нет, оказывается, он недостаточно преуспевает в этом идиотизме «рукопашного боя», который навалил на него Грейтхауз. «Помни, — говорил ему Грейтхауз неоднократно, — в бою сперва действуй умом, потом мышцами».
Кажется, Мэтью сейчас ждет демонстрация ума старшего партнера. «И помоги нам Бог», — подумал он.
Грейтхауз встал. Он все еще улыбался, но не так широко.
Мэтью снова пересчитал публику. Скрипач перестал играть. Он тут боец или мебель? Джордж и его неизвестный спутник так и сидели мордой в стол, но могли ожить при первом же ударе. А кто знает, что будет делать Диппен Нэк? Неряшливая дама скалилась во весь рот — увы, насильственно лишенный передних зубов. Бейтер, очевидно, ждал, когда Кумпол начнет крушить черепа, а потом и сам бросится жевать носы. Топор Скелли уже был под рукой. Из остальных пятерых двое казались работягами из доков, жаждущими хорошей потасовки. Другие трое, за столом в глубине, были одеты в приличные костюмы, которые вряд ли хотели изорвать в драке, и попыхивали трубками, достойными ктиторов — хотя среди них точно не было духовных лиц. Бросок костей, подумал Мэтью, в душе надеясь, что не такой уж Грейтхауз бесшабашный игрок.
Грейтхауз не двинулся к Кумполу, а небрежно снял шляпу и плащ и повесил их на крюки в стене.
— Мы пришли просто посидеть недолго. Как я уже сказал, ждем одного человека. Ни мистеру Корбетту, ни мне никакие осложнения не нужны.
«Ждем одного человека»? Мэтью понятия не имел, о чем это он.
— Кого ждем? — Кумпол навалился настойку, скрестил на груди массивные лапы. Шов на плече грозил лопнуть. — Подружку это свою по имени лорд Корн-дырка?
Сидящий рядом Бейтер захихикал.
— Нет, — ответил Грейтхауз. — Человека, которого я хочу нанять в наше агентство. И мне показалось, что интересно будет с ним встретиться именно здесь.
В этот момент открылась дверь, Мэтью увидел на пороге тень, услышал топот ботинок, и Грейтхауз объявил:
— А вот и он!
И вошел раб Зед — в черном костюме, белых чулках и белом шелковом галстуке.
В зале стало так тихо, что слышен был общий пораженный вздох. У Мэтью глаза полезли на лоб. Он обернулся к Грейтхаузу, чуть не сломав себе шею от напряжения, и сумел произнести:
— Вы с ума сошли?

Глава вторая

Сошел или не сошел, но Грейтхауз сверкал глазами, и в голосе его прозвучала некоторая гордость, когда он обратился к рабу:
— Ух ты! Какой отличный у тебя вид!
Так и осталось неизвестным, что понял из этой похвалы Зед. Невольник стоял спиной к двери, слегка ссутулившись, будто боялся нарушить хрупкий мир таверны. Черные бездонные глаза глянули на Грейтхауза, потом осмотрели всех посетителей — Мэтью его взгляд показался чуть ли не молитвенным. Зеду нравилось здесь не больше, чем самому Мэтью.
— Да это же ворона коронера! — пронзительно завизжала дама. — Я видела, как он мертвеца нес будто мешок пуха!
Это не было преувеличением. В обязанности Зеда на службе у Эштона Мак-Кеггерса входила доставка тел с улицы, и Мэтьюсам наблюдал потрясающую демонстрацию его взрывной силы в холодной комнате подвала в Сити-Холле.
Зед был лысым и массивным, ростом почти с Хадсона Грейтхауза, но шире в спине, плечах и груди. В его огромной и загадочной силе угадывалась вся мощь черного континента, и сам он был так черен, что кожа отсвечивала синим под желтизной ламп. На лице, на щеках, на лбу и на подбородке у него виднелись племенные шрамы, выступающие на коже, — стилизованные буквы Z, Е и D, за которые Мак-Кеггерс и дал ему имя. Мак-Кеггерс, очевидно, научил его начаткам английского, чтобы Зед выполнял свою работу, но научить говорить его, увы, не мог, потому что язык у него был обрезан под корень намного раньше, чем невольничий корабль причалил в Больших Доках.
Кстати, о языке: к Скелли вернулся дар речи. В виде громоподобного карканья из ада:
— Убрать отсюда эту ворону!
— Это противозаконно! — вскричал Бейтер, не успела еще осесть пыль, поднятая голосом Скелли с потолочных балок. Лицо его, в багровых пятнах, выражало оскорбление и ярость. — Убери его отсюда, а то мы сами его выбросим! Скажи, Кумпол?
— Кто тут противозаконно? Кто? Я тут констебль, видит Бог!
Нэк снова зашевелился, но в его состоянии от шевеления и до вставания было очень далеко.
Кумпол не стал присоединяться к угрозе, которую только что высказал его собутыльник. Мэтью показалось, что Кумпол оценивал обстановку в связи с новым явлением, а он был не такой дурак, чтобы расшибать себе голову об эту стену. Но так как мужчины — это мужчины, а мужчины, которые пьют крепкое, становятся задиристее, когда кружка пустеет, в приступе доблести Кумпол ответил, хотя и себе под нос:
— Ты прав!
— Ну, джентльмены, давайте не будем ссориться! — Грейтхауз обратил к стойке открытые ладони, и Мэтью стали видны шрамики и узелки на знающих свое дело костяшках. — А вы, сэр, — продолжал он, обращаясь к Бейтеру, — уважаете любой указ, который вытащит лорд Корнбери у себя из-под платья?
— Я сказал, — раздался голос держателя таверны, напоминавший уже не карканье, а металлический хрип взводимого курка, — убрать эту тварь с глаз моих!
— И из-под моего носа, — поддержал кто-то из джентльменов в глубине зала, и Мэтью понял, что в этом месте у них друзей нет.
— Ну, тогда что ж. — Грейтхауз пожал плечами, будто смиряясь с окончательным решением, когда спорить уже бессмысленно. — Один стаканчик ему, и мы уходим.
— Ему?! Из ночного горшка я ему налью, а не из бутылки! — взревел Скелли, и фонари над головой Мэтью качнулись на цепях. Глаза у Скелли налились кровью и лезли из орбит, рыжая борода, слипшаяся космами от всех видов нью-йоркской грязи, дрожала как змеиный хвост. Снаружи доносился вой ветра, он привизгивал и присвистывал в щелях между досками стен, будто пытаясь разнести дом в щепки. Двое работяг из доков поднялись с места, один щелкал костяшками пальцев. «Зачем люди так делают? — подумал Мэтью. — Чтобы кулаки казались больше?»
Грейтхауз продолжал улыбаться, как ни в чем не бывало.
— Тогда знаете что? Я себе покупаю стаканчик. А потом мы мирно уходим, вас устраивает?
И к ужасу Мэтью, его большой спутник — большой дурак! — зашагал к стойке, прямо туда, где Кумпол и Бейтер уже ждали его, чтобы свалить. Скелли стоял, не двинувшись с места, скривившись в злобной ухмылке. Мэтью посмотрел на Зеда — видно было, что раб ничуть не стремится оказаться поближе к несчастью, тем более пить его грязной кружкой.
— Да он же вороне своей отдаст, вот что он задумал! — завизжала дама. Впрочем, Мэтью и без нее уже догадался.
«Мы ждем человека, которого хотим нанять на работу», — вспомнил Мэтью слова Грейтхауза.
Мэтью слышал об этом впервые. Нанять Зеда? Раба, который кое-что понимает по-английски, но сам ни слова сказать не может? Грейтхаузу определенно не было нужды здесь пить, потому что у него дома, в пансионе Мэри Беловэр, мозгобойного пойла хоть залейся.
Но Кумпол и Бейтер отодвинулись от направляющегося к стойке Грейтхауза, как осторожные волки. Мэтью встал, опасаясь внезапного взрыва насилия.
— Вы не думаете, что нам бы лучше…
— Сядь, — твердо проговорил Грейтхауз и бросил через плечо взгляд, в котором было предупреждение. — Веди себя прилично, раз мы в приличном обществе.
«Ни хрена себе приличное», — подумал Мэтью, но, поколебавшись, сел.
Двое работяг придвинулись ближе — Грейтхауз не обращал на них внимания. Нэк тер глаза, моргал, вглядываясь в массивную темную фигуру на фоне двери.
— Один стакан, — попросил Грейтхауз у Скелли. — Вашего лучшего, будьте любезны.
Скелли не шевельнулся.
— Я плачу, — хладнокровно и спокойно сказал Грейтхауз, — за один стакан.
Он выудил из кармана монету и бросил ее в денежный ящик на стойке.
— Давай, — злобно сказал Бейтер. — Налей ему и пусть проваливает ко всем чертям со своей черной тварью.
Грейтхауз глаз не сводил с угрюмого трактирщика:
— Как предложил этот джентльмен, — сказал он.
И вдруг Скелли заулыбался — не слишком приятное зрелище. Вид сломанных черных зубов наводил на мысль, что некоторым людям улыбка идет так же, как нимб дьяволу. Просто не к лицу. При виде этой омерзительной гримасы Мэтью ощутил, как уровень опасности взлетел на десять делений — будто трещоткой натянули тетиву арбалета, заряженного злобой.
— Разумеется, сэр! Разумеется! — Скелли достал кружку, отвернулся к полке, открыл бутылку своего обычного мерзкого бренди. Щедро налил столько, сколько полагалось на монету, и со стуком поставил кружку перед Грейтхаузом. — Прошу вас, сэр! Пейте!
Грейтхауз остановился, оценивая расстояние до Кумпола, Бейтера и двух медленно приближающихся работяг. Три хорошо одетых джентльмена уже стояли, возбужденно попыхивая трубками и напряженно глядя, чтобы ничего не упустить. Мэтью тоже встал, что бы там Грейтхауз ни говорил, посмотрел на Зеда и увидел, что даже невольник подобрался, хотя для чего — Мэтью не знал.
Грейтхауз протянул руку, взялся за кружку.
— Одну минутку, сэр, — остановил его Скелли. — Вы же сказали, чтобы налить вам лучшего? Так позвольте же сдобрить его для вас. — Он подался вперед и пустил в кружку длинную, вязкую, коричневую слюнку. — Вот, сэр. — Он снова осклабился своей дьявольской улыбкой. — Либо пейте, либо давайте посмотрим, как будет это пить ваша ворона.
Грейтхауз смотрел в упор на кружку.
— Хм. — Левая бровь — та, что со шрамом от разбитой чашки — стала подергиваться. Какое-то время Грейтхауз молчал. Кумпол начал хихикать, а дама просто тряслась от мелкого сдавленного смеха. Диппен Нэк сгреб одной рукой фонарь, другой свою полицейскую черную дубинку и попытался встать, но третьей руки для опоры у него не было, а потому ничего из этой попытки не вышло.
— Хм, — повторил Грейтхауз, рассматривая пузырящуюся пену в своем стакане.
— Пейте, пейте! — ободрял его Скелли. — Пройдет гладко, как кусок дерьма. Верно, ребятки?
Надо отдать должное здравому смыслу публики — никто не поддержал.
Грейтхауз убрал руку от кружки. Посмотрел Скелли прямо в глаза.
— Боюсь, сэр, мне уже не хочется пить. Прошу прощения, что вторгся к вам, и хочу лишь, с вашего разрешения, получить свою монету обратно, поскольку так и не попробовал вашего… лучшего.
— Нет, сэр! — Улыбка исчезла, будто стертая тряпкой. — Стакан этот ваш, вы за него заплатили — монета моя!
— Но вы же, без сомнения, можете перелить из кружки в бутылку. Как наверняка делаете, когда ваши клиенты… не в силах допить свою порцию. Так что я просто беру свою монету и оставляю вас с миром.
Он потянулся к ящику с монетами, и Мэтью увидел, как дернулось у Скелли правое плечо. Рука этого гада нашла под стойкой топор.
— Хадсон! — крикнул Мэтью, чувствуя, как стучит в висках кровь.
Но большая рука продолжала движение. Грейтхауз и Скелли смотрели друг на друга, схваченные тисками борьбы воль — одна рука тянулась к ящику, другая была готова отрубить ее у запястья.
Без особой спешки Грейтхауз опустил руку в ящик и коснулся монеты пальцами.
Трудно было сказать, что произошло потом, потому что произошло оно с такой быстротой и яростью, что у Мэтью все слилось и размылось, как во сне — будто он зашатался от одного только запаха бренди.
Он еще успел увидеть, как взметнулся зажатый в руке Скелли топор, как блеснул отсвет лампы на острие, успел подумать, что Грейтхаузу придется пропустить следующий урок рапиры. Топор взлетел до вершины своего пути, Скелли сжал зубы, готовый обрушить его вниз, прорубая мякоть, жилы и кости.
Подальше все было размыто — лезвие топора не нанесло удара.
От двери раздался звук, будто приспешники сатаны лязгают кандалами. Мэтью обернулся и увидел, как Зед раскручивает цепь, сорванную с крюка в потолочной балке. На цепи все еще болтался фонарь, когда Зед размахнулся — описавшая круг цепь лязгнула, намоталась на поднятую руку, лампа ударила Скелли посредине бороды с такой силой, что разлетелись стеклянные стенки. Тут же стало ясно, что живущий в лампе огонек очень даже не прочь полакомиться нью-йоркской грязью, сдобренной набранными за неделю каплями бренди, и пламя принялось пожирать бороду с жадностью уличного пса, стащившего баранью котлету. Искры взлетели роем, а Зед уперся покрепче башмаками, и рывок цепи перетащил старого мерзавца через стойку так легко, как пойманного сома через борт лодки. Единственная разница, что у этого сома еще были бакенбарды.
Скелли приземлился на пол, лязгнув зубами, что, возможно, даже украсило его оскал. Но и с полным крови ртом он не выпустил топора. Зед стал подтягивать его к себе, перехватывая руками. С жутким треском на невольнике лопнул пиджак, открывая надувшиеся мышцы спины. Рывком поставив Скелли на ноги, Зед наклонился, выхватил у него топор и небрежно, как бросает камешки ребенок, всадил лезвие в ближайшую стену.
Очевидно, подумал Мэтью, некоторые рождаются дураками — иначе не объяснить, почему даже после такой демонстрации силы двое рабочих набросились на Грейтхауза сзади.
Они обрушили на него вихрь кулаков и взрыв проклятий, но Грейтхауз смахнул с себя противников одним презрительным пожатием плеч. Однако вместо того чтобы вбить их в пол, как ожидал Мэтью, он попятился. Рабочие невероятным образом просчитались в оценках и бросились за ним, оскалив зубы. Пьяные глаза горели огнем.
Успели они сделать шага два, и тут в лица им ударил взлетевший стол. Хруст переломанных носов нельзя было назвать совсем уж немузыкальным. Работяги рухнули, извиваясь на полу, а Мэтью вздрогнул, ощутив сзади шеей движение Зеда и совершенно не желая стоять на пути этого шторма.
Скелли на полу плевался кровью и давал страшные обеты отомстить, Бейтер вжался спиной в стену и думал, как бы проскользнуть в щель, Кумпол хватанул еще глоток бренди и наблюдал всю эту суматоху сквозь щелочки глаз, а неопрятная дама, вскочив на ноги, вопила в адрес Зеда такие слова, что воздух мог бы посинеть от стыда. И в это время Грейтхауз и Мэтью увидели, как один из джентльменов в глубине зала — тот, что сделал замечание о своем оскорбленном носе, — выхватил короткий клинок из висящего на стене плаща.
— Если никто не собирается выставить эту черную мерзость, — провозгласил он, решительно выставив подбородок, — то дайте мне проткнуть его насквозь!
Грейтхауз отступил. Мэтью подумал, что самое время направиться в относительную безопасность улицы, но Грейтхауз никому не предложил следовать этим путем, и на лице у него по-прежнему держалась бесящая полуулыбка.
Фехтовальщик шагнул вперед, и Зед поглядел на Грейтхауза вроде бы с вопросом, как показалось Мэтью, но о чем бы он там ни спрашивал, ответа не удостоился. Тем временем сумел встать Диппен Нэк, занося дубинку, дабы реализовать собственное констебльское правосудие. Но когда он нетвердым шагом двинулся в сторону Зеда, Грейтхауз схватил его за шкирку, строго сказал: «Нельзя!» — и толкнул обратно на стул. Нэк не пытался больше встать, что устроило всех.
Дама с душераздирающим визгом запустила в Зеда кружкой, рассчитывая вышибить ему мозги. Зед перехватил кружку в воздухе одной рукой, помедлил ровно столько, сколько нужно было для прицеливания и метнул ее в лоб человеку с короткой шпагой. Тот свалился навзничь неподвижно — хоть сейчас в гроб.
— У-у-ви-ва-ы! У-у-ви-ва-ы! — заорал с пола Скелли, пытаясь произнести «Убивают», но не имея такой возможности в связи с травмой рта. Он на четвереньках прополз мимо Зеда, вывалился в дверь на Уолл-стрит и побежал через улицу в «Кошачью лапу», продолжая вопить «У-у-ви-ва-ы!»
Кумпол Боскинс воспользовался возможностью — шагнул вперед быстрее, чем можно было бы ожидать от человека его размеров, и плеснул остатки бренди Зеду в глаза.
Раб замычал от боли, пошатнулся, протирая глаза обеими руками, и потому не видел в отличие от Мэтью и Грейтхауза бронзовое воплощение насилия, которое выхватил из кармана Кумпол и привычным жестом надел на пальцы правой руки.
Мэтью понял, что с него хватит.
— Прекратите! — крикнул он и шагнул, чтобы встать рядом с Зедом, но его схватили за шиворот и отшвырнули от греха подальше.
— Стой, где стоишь, — велел Грейтхауз тоном, который предупреждал о бесперспективности всякого спора.
Увидев, что Зед ослеплен бренди, Бейтер снова осмелел, бросился вперед и с размаху ударил Зеда кулаком в левую скулу. Потом ударил ногой по правой голени — звук был такой, что Мэтью не сомневался: сломана кость. Но совершенно внезапно взметнулись две черные руки, раздался треск одежды — и Бейтер лишился почти всей своей рубашки. Небрежно вылетел вперед локоть — и курносый нос над разинутым ртом Бейтера взорвался, брызнув струями крови в свете ламп. Бейтер вскрикнул, как младенец, зовущий мать, и рухнул на пол, хватая за ноги Кумпола.
— Отстань, так тебя-растак! — рявкнул тот, с размаху ударив ногой, чтобы освободиться, а Зед тем временем рубашкой Бейтера стер с глаз жгучий алкоголь.
А потом, как и полагал должным Мэтью, наступил наконец момент, когда столкнулись два голых бычьих черепа.
Кумпол не стал ждать иной возможности: отпихнув в сторону плачущего Бейтера, он шагнул вперед и своим орудием убийства нацелился Зеду в лицо — кулак свистнул в пустом воздухе. Только что Зед был там — и вдруг не стало. Второй удар — тот же результат. Кумпол теснил противника, подняв левую руку для отражения удара, а правой сам нанося удары, каждый из которых мог стать смертельным.
— Бей его, бей! — кричала дама.
Усердия Кумполу было не занимать, а уж грубой силы — тем более. Чего ему недоставало — так это успеха, потому что куда бы ни бил кастет, раба там уже не было. Все быстрее и быстрее сыпались удары, но Зед еще быстрее уклонялся от них. У Кумпола на лбу выступил пот, дыхание стало тяжелым.
Завывая в пьяном кураже, в дверь, повисшую на одной петле после бегства Скелли, вломилась толпа посетителей из «Кошачьей лапы». Зед не обратил внимания — он был занят уходами от смертельного прикосновения меди.
— Стой и дерись, трус черномазый! — рявкнул Кумпол, брызгая слюной. Удары становились размашистей и слабее.
Кумпол выбросил вперед левую в отчаянной попытке поймать Зеда за галстук, удержать под ударом, но не успели его пальцы сомкнуться на шелке, как правая рука раба ушла назад, кулак с размаху вдвинулся Кумполу в челюсть с жутким шмякающим звуком, от которого ликующие завывания толпы стихли мгновенно — будто людям явилось небесное знамение. Глаза у Кумпола закатились на лоб, колени подогнулись, но левая рука держала галстук, а правая продолжала удар, в котором было больше усердия, чем расчета, потому что мозг Кумпола уже удалился с вечеринки.
Зед легко ушел от удара, чуть отклонив голову. А потом — о чем впоследствии рассказывали от Больших Доков и до самой Почтовой Дороги — Зед поднял Кумпола Боскинса легко, как мешок с мукой, и швырнул лысым черепом вперед в забитое досками окно, куда не раз вылетали многие другие, хотя далеко не столь крупные жертвы размолвок. Когда Кумпол отправился на неласковую встречу с мостовой Уолл-стрит, вся передняя стена здания содрогнулась так, что люди перепугались, как бы она не рухнула, и бросились прочь визжащей спасающейся массой. Застонали балки, посыпались опилки, заскрипели цепи под закачавшимися фонарями, и в дверях возник верховный констебль Лиллехорн с криком:
— Что тут творится, во имя семи дьяволов?!
— Сэр! Сэр! — Нэк снова был на ногах и даже шел, пошатываясь, к двери. Мэтью заметил, что констебль либо пролил кружку себе на штаны, либо ему уже не нужен ночной горшок. — Я пытался прекратить, сэр! Вот честное слово, сэр!
Он прошел мимо Зеда и весь сжался, будто боялся повторить выход Кумпола.
— А ты заткнись, — бросил ему Лиллехорн. Поражая глаз костюмом и треуголкой тыквенного цвета и желтыми чулками над блестящими коричневыми ботинками, он вошел в зал и сморщил с отвращением нос, оглядывая обстановку. — Здесь есть кто-нибудь мертвый?
— Этот черномазый всех нас хотел убить! — завизжала дама. Она позволила себе собрать недопитые кружки со стола, где сидели рабочие с верфи, и держала по одной в каждой руке. — Смотрите, что он с этими бедняжками сделал!
Лиллехорн стоял, похлопывая себя по ладони тростью с серебряной львиной головой, внимательно оглядывая помещение. Длинное бледное лицо с тщательно подстриженной бородкой и усами, узкие черные глаза под цвет волос (некоторые говорили, что эти волосы щедро окрашены индийской краской), увязанных в хвост лентой того же цвета, что и чулки.
Бейтер продолжал скулить, обеими руками зажимая развалины собственного носа. Работяги начинали ворочаться, и один из них изверг поток вонючей жидкости, от которой Лиллехорн зажал нос желтым носовым платком. Джордж и его собутыльник пришли в себя, но продолжали сидеть за столом, моргая, будто интересуясь, что это за шум. Двое джентльменов пытались вернуть к жизни фехтовальщика, который уже начал дергать ногами в тщетных попытках удрать от кружки, отправившей его в страну сновидений. У дальней стены зала сгорбился скрипач, загораживая собой инструмент. На улице оживленно и весело перекликались зеваки, заглядывая в дверь и пытаясь оценить размер отверстия, через которое вылетел Кумпол.
— Омерзительно, — произнес Лиллехорн. Взгляд холодных глаз оббежал Мэтью, упал на гиганта-раба, который стоял неподвижно, опустив голову, и остановился на Хадсоне Грейтхаузе. — Услышав за два квартала отсюда, как ревет Скелли, я мог бы понять, что без вас не обошлось. Во всем городе только вы можете напугать старого мерзавца так, чтобы у него борода отлетела. Или все это устроил раб?
— Спасибо за комплимент, — ответил Грейтхауз все с той же самодовольной и продуманно бесящей собеседника улыбкой. — Но уверен, что, когда вы опросите свидетелей — трезвых свидетелей, я имею в виду, — окажется, что раб мистера Мак-Кеггерса всего лишь ограждал меня и себя от физических увечий. Мне кажется, весьма удачно.
Лиллехорн снова обернулся к Зеду, который все так же смотрел в пол. Крики снаружи уже становились неприятными. До Мэтью доносились слова «ворона гробокопателя», «черномазая бестия» и хуже того: «убить», «смола и перья».
— Прот’воз’конно! — вспомнил вдруг Нэк о своем статусе. — Сэр! Эт ж протизаконно — рабу находиться в общественной т’верне!
— В тюрьму его! — взревела дама, прикладываясь к обеим кружкам. — Нет, под тюрьму его!
— В тюрьму? — Грейтхауз приподнял брови. — Ну, Гарднер! Вы действительно считаете это удачным предложением? Понимаете — три-четыре дня там, да чего уж — один день, — и я буду слишком слаб, чтобы выполнять свои обязанности. А так как я, и только я определенно признаю, что организовал здесь встречу с рабом мистера Мак-Кеггерса, то по закону я и должен нести наказание.
— Сэр, к позорному столбу! Их всех! — Злобные глазки Нэка заблестели, он приставил конец дубинки к груди Мэтью. — Или каленым железом заклеймить!
Лиллехорн молчал. Крики снаружи становились все неприятнее. Главный констебль наклонил голову набок, посмотрел на Грейтхауза, на Зеда и снова на Грейтхауза. Лиллехорн был изящного сложения, худощавый, на несколько дюймов пониже Мэтью и по сравнению с более крупными мужчинами казался сейчас коротышкой. Но при этом его честолюбие достигало голиафовских размеров. Стать мэром Нью-Йорка — нет, даже губернатором колонии — вот какое желание раздувало это пламя.
— Как прикажете, сэр? — нетерпеливо спрашивал Нэк. — Столб или клеймо?
— Столб вполне подошел бы, — ответил Лиллехорн, — бесхребетному констеблю, который на службе напился до потери человеческого облика и допустил такое нарушение закона. И если еще раз вспомнишь про клеймо, почувствуешь его собственными ягодицами.
— Но я… сэр… я же… — забормотал Нэк, брызгая слюной.
— Молчать. — Лиллехорн движением львиной головы велел ему отойти в сторону. Потом шагнул к Грейтхаузу и чуть ли не в упор уставился ему в ноздри. — Вы меня слышали, сэр. Я не допущу, чтобы на меня давили. Ни при каких обстоятельствах. Так вот, я не знаю, что за игру вы сегодня затеяли. Вероятно, я не хочу этого знать, но это не должно повториться. Вам ясно, сэр?
— Абсолютно, — без колебаний ответил Грейтхауз.
— Я требую удовлетворения! — завопил павший боец с мечом. Он уже сел, и на лбу его наливалась синим большая шишка.
— С удовлетворением сообщаю вам, что вы дурак, мистер Гиддинс. — Голос Лиллехорна был спокоен, ясен и холоднее льда. — Обнажение оружия в общественном месте с намерением нанести телесные повреждения карается десятью ударами плетью. Желаете продолжать по закону?
Гиддинс ничего не сказал, но протянул руку и подобрал свое оружие.
Крики на улицах, собиравшие все больше народу — наверняка пьяниц и хулиганов из соседних таверен, — становились все громче. Люди требовали правосудия — точнее, самосуда. Зед не поднимал головы, а у Мэтью вспотел затылок. Даже Грейтхауз уже поглядывал на единственный выход на волю с некоторым беспокойством.
— Порой мне бывает очень досадно делать то, чего требует долг, — сказал Лиллехорн, посмотрел на Мэтью и фыркнул. — Тебе не надоело изображать юного героя? — Не ожидая ответа, он продолжил: — Ладно, пошли. Я вас отсюда выведу. Нэк, останешься здесь сторожить, пока я не найду кого-нибудь получше.
Он направился к двери, держа трость на плече.
Грейтхауз взял шляпу и плащ и пошел следом, за ним — Зед и Мэтью. Сзади неслись грязные ругательства от тех, кто еще не утратил дар речи, а взгляды Нэка кинжалами вонзались в спину младшего партнера агентства «Герральд».
На улице тут же подалась вперед толпа из трех десятков мужчин и полудюжины пьяных женщин.
— Назад! Все назад! — скомандовал Лиллехорн, но даже голоса главного констебля было недостаточно, чтобы угасить пламя растущей вражды. Мэтью отлично знал, что в Нью-Йорке в любое время дня и ночи три вещи соберут массу народа: уличная проститутка, уличный оратор и обещание хорошей драки.
Сквозь толпу было видно, что Кумпол пережил свой полет, отделавшись кровоточащим порезом на лбу, но для драки не очень годился, потому что мотался волчком, размахивая в воздухе кулаками. Кто-то сгреб его в охапку, прижимая руки к бокам, кто-то другой ухватил за пояс, с рычанием и воплями набросилось еще пять человек и началась свалка, в которой Кумпола лупили, а он даже отбиваться не мог. Тощий старый нищий метался туда-сюда, тряся бубном, но нашелся человек с музыкальным вкусом и бубен у него отобрал, после чего старик полез в драку, ругаясь как сумасшедший.
Но несмотря на это, горожане напирали на свою истинную мишень — Зеда. Его хватали и тут же отскакивали. Кто-то дернул за разорванный костюм. Зед шел, опустив голову и не обращая внимания. Мерзкий смех заклубился над толпой — так смеются хулиганы и трусы. Следуя в медленной процессии по Уолл-стрит, Мэтью вдруг заметил, что ветер стих. Воздух стал абсолютно неподвижен, и пахло морем.
— Слушай. — Грейтхауз замедлил шаг, чтобы идти рядом с Мэтью. Голос его звучал сдавленно, что бывало редко. — Утром в семь тридцать у Салли Алмонд. Все объясню. — Он замолчал, услышав звон разбитой о стену бутылки. — Если выберемся живыми.
— Назад! Все назад! — орал Лиллехорн. — Я не шучу, Спрэггс! Пропусти, не то, клянусь, мозги вышибу! — Он поднял трость — скорее просто для угрозы. Толпа становилась плотнее, руки сжимались в кулаки. — Нельсон Рутледж! Тебе делать нечего, кроме как…
Он не договорил, потому что в следующий момент слова стали не нужны.
Зед задрал голову к чернильному небу и испустил из глубины глотки звук, начавшийся как рев раненого быка, взлетающий все выше, выше, до страшных высот над крышами и трубами, над доками и складами, над стойлами и конюшнями, над бойнями. Начавшись ревом раненого быка, звук где-то на взлете сменился плачем брошенного младенца, которому страшно в темноте.
И все другие звуки смолкли. Слышно было лишь, как перекатывается эхо крика над городом и над водой.
Руки застыли, кулаки разжались, лица, распухшие от пьянства, со злобными глазами, исказились гримасой стыда. Каждый знал имя этого страдания, но никогда не слышал его, высказанного с таким красноречием.
Зед снова опустил голову. Мэтью уставился в землю. Пора было всем по домам, к женам и мужьям, к любимым и к детям. В свою кровать. Домой, где место человеку.
Полыхнула молния, грохнул гром, и не успела еще раздаться толпа, как яростно обрушился ливень, будто мир накренился и холодное море хлынуло на сушу. Одни бросились прятаться, другие медленно пошли прочь, мрачно сутулясь, и через несколько минут лишь потоп бушевал на пустой улице.

Глава третья

— Ну, хорошо. — Мэтью сложил руки перед собой на столе. За секунду до того он повесил треуголку на крюк и сел, но Грейтхауз был слишком занят поглощением завтрака из восьми яиц, четырех блестящих маслянистых колбасок и шести кукурузных лепешек на темно-красной тарелке. — Так что за история?
Грейтхауз прервал пир, чтобы отпить чаю, такого горячего и черного, какой умеют заваривать только в таверне Салли Алмонд на Нассау-стрит.
Трудно было бы вообразить больший контраст, чем между этим достопочтенным заведением и гадючником, где они были ночью. Пусть центром города считался когда-то Сити-Холл, но вполне можно сказать, что заведение Салли — аккуратный белокаменный домик с серой шиферной крышей, нависающей над могучим дубом, — заняло теперь это место, потому что улицы и дома продолжали строиться к северу. В таверне было тепло, уютно, всегда пахло свежепромолотыми специями, копченостями и выпечкой. На тщательно выметенных половицах ни пылинки, по углам вазы с цветами, у стены — большой сложенный из булыжников камин, отлично разгоняющий первый осенний холодок. Завтрак, обед и ужин таверна Салли Алмонд предлагала и местным, и проезжим в такой приятной обстановке, что иногда сама мадам Алмонд выходила побренчать на гитаре и спеть легким, воздушным и необыкновенно приятным голосом.
Дождь шел всю ночь, но перед рассветом прекратился. В большое окно, за которым по Нассау-стрит сновали пешеходы, телеги, фургоны и лошади, видны были пробивающиеся сквозь тучи серебряные лучи солнца. Прямо напротив стоял желтый кирпичный пансион Мэри Беловэр, где сейчас жил Грейтхауз, пока не найдет, как он это формулировал, «более подходящую квартиру для холостяка». Он имел в виду, что мадам Беловэр, хотя и добрая душа, была склонна наблюдать, когда пришел и ушел каждый из ее постояльцев и даже предлагала им регулярно посещать церковные службы, воздерживаться от крепких выражений, не пить и вообще вести себя достойно в отношении противоположного пола. От всего этого Грейтхауз скрежетал большими белыми зубами. Последней каплей стали попытки мадам Беловэр устроить его судьбу с различными дамам и, коих она считала вполне респектабельными и достойными — что в глазах Грейтхауза делало их скучнее телячьего студня. Неудивительно, что Грейтхауз старался ночами работать в номере седьмом по Стоун-стрит, но Мэтью знал, что на самом деле он там спит на кушетке в обществе бутылки бренди.
Впрочем, нельзя сказать, что последние недели кто-нибудь из них сильно скучал — вовсе нет. Агентство «Герральд» получило в «Уховертке» отличную рекламу, недостатка в письмах и посетителях с просьбой решить ту или иную проблему не было. Мэтью помог юноше, который влюбился в индианку и желал доказать ее отцу, вождю, что достоин его дочери. Была жуткая и тревожная ночная скачка, когда Мэтью убедился, что не все твари земные созданы Господом. Был случай с игроком, у которого мошеннически выиграла его призовую лошадь банда головорезов. У Грейтхауза было трудное приключение в Доме на Краю Земли, которое едва не стоило ему жизни, и жутковатая история с последней волей и завещанием доктора Коффина.
Как сказала летом за ужином миссис Герральд, когда Мэтью предложили должность «решателя проблем» в агентстве, которое основал ее муж Ричард в Лондоне: «Можете не сомневаться, Мэтью, что не только Англия, но и вся Европа смотрит в эту сторону и уже видит возможности. Что бы это ни было: похищения, подлоги, государственное и частное воровство, убийства по найму. Господство ума и духа, дающее нелегальную прибыль. Я могла бы дать вам список отдельных преступников, которых сюда заманит рано или поздно, но не эти мелкие громилы меня беспокоят. Есть сообщество в этом подполье, которое и дергает за ниточки. Очень мощное и очень смертоносное сообщество серьезных мужчин — и женщин, которые прямо сейчас сидят за ужином, как мы, но у них в руках ножи, жаждущие опуститься на карту Нового Света. И аппетит у них волчий».
Что верно, то верно, подумал Мэтью. Он уже имел стычку с человеком, державшим самый большой нож, и порой в темные моменты представлял себе, что это лезвие прижато ему к горлу.
Грейтхауз поставил чашку на стол.
— Зед — га.
— Га? — переспросил Мэтью, не уверенный, что правильно расслышал.
— Га, — повторил Грейтхауз и глянул в сторону. — А вот и Эвелин.
Эвелин Шелтон, одна из двух официанток, сверкала зелеными глазами, а светлые волосы напоминали расчесанное облако. Она была учительницей танцев, и сейчас очень ловко шла сквозь утреннюю толпу. На руках ее постукивали и позвякивали браслеты из меди и слоновой кости.
— Мэтью! — широко улыбнулась она. — Что тебе принести?
Лишние уши, подумал он, не понимая, что это за «га» такое.
— Даже не знаю. Крекеры сегодня есть?
— Свежие-свежие.
— Возьми жареные колбаски, — предложил Грейтхауз, вгрызаясь в очередную связку. — Расскажи ему, Эвелин, как они из него мужчину сделают.
Смех у нее был — словно взлетели стеклянные колокольчики.
— Ой, они такие острые! Но так быстро уходят, что не получается держать запас — они у нас бывают только несколько дней каждый месяц. Так что заказывать надо заранее!
— Такие острые я лучше оставлю мистеру Грейтхаузу, — решил Мэтью. — А мне крекеры, мисочку кукурузной каши, бекон и сидр, пожалуйста. — Официантка отошла, и он посмотрел на своего визави: — Так что такое га?
— Племя такое. Ух ты, просто жжет! — Грейтхауз промокнул лоб салфеткой. — Но чертовски вкусно. Зед происходит из племени га, с побережья западной Африки. Я так подумал, когда ты описал мне шрамы на его лице. Некоторым детям их наносят еще в младенчестве — тем, кого будут обучать как воинов. — Он отпил еще чаю, но колбаски явно требовали большего, потому что Грейтхауз тут же сделал еще один глоток. — А когда я эти шрамы увидел, следующим шагом было определить, насколько Зед умеет драться. Мне кажется, он весьма умело справился с ситуацией. А тебе?
— А мне кажется, что его смерть была бы на вашей совести, — мрачно заявил Мэтью. — И наша тоже.
— Вот и видно, как мало ты понимаешь. Воины племени га — лучшие рукопашные бойцы в мире. И еще они славятся своим бесстрашием. Зед вообще вчера сдерживался. Он мог переломать шеи всем, кто там был, и даже не вспотеть.
— Но если так, — спросил Мэтью, — отчего же он тогда раб? Такой бесстрашный воин мог бы как-то отбиться от веревки работорговца?
— Ага, — кивнул жующий Грейтхауз. — Это ты верно заметил. Собственно, потому я и договорился с мистером Мак-Кеггерсом об этом испытании. Воин племени га в рабстве — большая редкость, и Мак-Кеггерс не знал, что ему досталось. Ему нужен был раб покрупнее, чтобы трупы ворочать, он понятия не имел, что купил боевую машину. А мне нужно было знать, на что способен Зед, и «Петушиный хвост» показался мне вполне подходящим местом, чтобы это проверить.
— А чем вы объясняете, что этот… эта боевая машина превратилась в раба и что он не вышел с боем из этого затруднительного положения?
Грейтхауз откусил кусок лепешки и постучал вилкой по тарелке. Мэтью, ожидая, пока он заговорит, с интересом отметил, что Салли Алмонд покупает тарелки и чашки — того популярного цвета, что называется «кровь индейца», — у Хирама Стокли, который, отстроив свою лавку, стал экспериментировать с различной глазурью. После разгрома, учиненного быком по кличке Брут, мастерская Стокли удвоила оборот.
— Что именно привело его в затруднительное положение, как ты это назвал, — ответил наконец Грейтхауз, — вряд ли когда-нибудь станет известно. Но я бы сказал, что даже самый умелый воин может получить сзади дубиной по голове, или его могут скрутить всемером-ввосьмером, или он может пожертвовать собой, чтобы кто-то другой избежал цепей. Его народ — рыбаки, с давней историей мореплавания. Его могли поймать на лодке посреди моря, когда деваться было некуда. Я бы сказал, что язык потерять он мог потому, что не прекратил сопротивления, и душевный работорговец объяснил ему, что будет отрезано следующим. Все это возможные варианты, но — повторюсь — вряд ли мы узнаем правду.
— Меня удивляет, что он не убил Мак-Кеггерса и не рванул на свободу.
— А зачем? — Грейтхауз посмотрел на Мэтью как на дебила. — Куда бы он делся? И какой был бы в этом смысл? По моим наблюдениям, Мак-Кеггерс с ним обращается хорошо, и Зед платит ему верностью… — Он замолчал, доставая часы. — Насколько должен быть верен раб, учитывая ситуацию. Кроме того, это показывает, что Зед умен. Иначе он не был бы мне интересен. И я бы не заплатил Бенджамену Оуэлсу за костюм для него.
— Что? — Это уже было серьезно. Грейтхауз и вправду заплатил за костюм? За костюм для раба Мак-Кеггерса? Придя в себя, Мэтью сказал: — Вас не затруднит объяснить — пожалуйста, как можно резоннее, — почему у вас такой интерес к Зеду, что вы хотите нанять его на работу для агентства? Если мне это не приснилось.
— Нет, не приснилось. Тебе принесли завтрак.
Пришла Эвелин, неся поднос с едой для Мэтью. Заодно она показала пустой холщовый мешок, на котором было красной краской написано «Колбаски миссис Такк», а ниже — девиз «Такк’ая радость!».
— Дорогие друзья, все кончились! — Объявление вызвало всплеск возмущенных воплей, впрочем, добродушных. — Очередная партия будет в следующем месяце, и мы обязательно вывесим объявление.
— Популярное блюдо, — заметил Мэтью, когда Эвелин поставила перед ним тарелку.
— Не верят, что больше нет, пока не увидят. Если бы эта леди не жила так далеко, в Пенсильвании, Салли бы с нею вошла в дело. Но как бы там ни было, — она пожала плечами, — сейчас колбаски кончились. Вам что-нибудь еще принести?
— Нет, все хорошо, спасибо. — Когда Эвелин удалилась и шум стих, Мэтью посмотрел Грейтхаузу в глаза — тот спокойно продолжал есть. — Ну вы же не серьезно — насчет нанять Зеда?
— Совершенно серьезно. Поскольку я имею от Кэтрин полномочия принимать решения в ее отсутствие, то немедленно приведу колеса в движение.
— Колеса в движение? Что это значит?
Грейтхауз доел последний кусочек колбасы, который явно собирался посмаковать после кукурузной лепешки.
— Во-первых, агентству надо будет выкупить его у Мак-Кеггерса.
— Выкупить?
— Да, именно это я и сказал. Что с тобой, Мэтью? Не выспался? — И тут Грейтхауз хитро улыбнулся: — А! Понял. Ты поздно лег, гулял при луне с внучкой Григсби?
— Вот уж нет!
— Ты говоришь одно, а твой румянец — другое.
— Мы с Берри — друзья, — сказал Мэтью и сам услышал, как неестественно прозвучал его голос. — И только.
Грейтхауз хмыкнул:
— Я бы сказал, что двое, ради спасения жизни бежавшие через виноградник, либо никогда не захотят друг друга видеть, либо станут больше, чем друзьями. Но удачно, что ты ее сейчас вспомнил.
— Я? Я не вспоминал!
Подчеркивая свои слова, он сжал зубами кусок крекера.
— Она входит в мои планы, — сказал Грейтхауз. — Я хочу выкупить Зеда у Мак-Кеггерса и обратиться к лорду Корнбери с петицией, чтобы он своим указом объявил Зеда свободным.
— Свобо… — Мэтью поперхнулся. Сегодня он явно был туповат. — Я полагаю, Мак-Кеггерс с радостью продаст вам раба, от которого зависит вся его работа?
— Я еще не обращался с этим к Мак-Кеггерсу. А теперь послушай внимательно. — Он прожевал последний кусок колбасы и снова потянулся за чаем. Потом взял кружку Мэтью и одним глотком ополовинил сидр. — Я про эту историю с игрой в джинго. Войти в логово воров, прикидываясь дурачком. Ну, даже прикидываться не пришлось, это другое дело, но ты подверг себя риску, Мэтью, и не делай вид, будто это не так. Если бы я знал, что ты берешь на себя такое задание, я был бы с тобой.
— Вы были полностью заняты другим делом, — возразил Мэтью, имея в виду дело доктора Коффина, ради которого Грейтхаузу пришлось отправиться на другой берег реки, в Нью-Джерси. — И насколько я помню свою должностную инструкцию, я имею право принимать и отвергать клиентов без вашего утверждения.
— Именно так. Почему мне и нужно, чтобы кто-то прикрывал тебе спину. Я заплатил Мак-Кеггерсу за разрешение надеть на Зеда костюм, который я для него купил, и пойти с ним в «Петушиный хвост». Я пообещал, что с Зедом ничего не случится — и это верно, учитывая, на что он способен.
— Но вы же не знали, способен он или нет. Это еще надо было проверить. — Мэтью вернулся к фразе, от которой перестал грызть крекер. — Прикрывать мне спину? Вы хотите, чтобы Зед был моим телохранителем?
— Не беленись, Мэтью. Послушай. Ты знаешь, какие инструкции я просил Мак-Кеггерса дать Зеду? Защищать нас с тобой и себя самого. Я был готов вступить в любой момент.
— Ага, — кивнул Мэтью. — Вам чуть руку не отрубили.
— Да все знают про топор, который Скелли держит под стойкой! Мэтью, я не дурак!
— Равно как и я, — спокойно ответил Мэтью. — Равным образом мне не нужен телохранитель. Вам не пришло в голову, что, если ходить с рабом, можно нарваться на куда большие беды, чем если просто войти куда-то — пусть даже в логово воров, как вы сказали, — надеясь решить проблему собственными мозгами? И я в восхищении от бесстрашия Зеда. Достохвальное качество, не сомневаюсь. Но иногда бесстрашие идет рука об руку с беспечностью.
— Ум и упрямство тоже иногда ходят задница к заднице! — огрызнулся Грейтхауз. Трудно было сказать, от злости запылали у него щеки или от острой колбасы, но на секунду у него в глазах вспыхнул красный огонек: предупреждение, которое иногда замечал Мэтью на уроках фехтования, когда Грейтхауз забывался и ему казалось, будто он в настоящем уличном бою — из тех, что дали ему выучку и оставили шрамы. В такие минуты Мэтью считал, что еще хорошо, что его не освежевали: хотя он уже научился оберегать кожу, все-таки выше любительского уровня ему не подняться. Он молча отвернулся и отпил сидра, ожидая, пока старый вояка вернется из кровавых коридоров памяти.
Грейтхауз щелкнул костяшками пальцев. У него и без того кулаки большие, подумал Мэтью.
— Кэтрин возлагает на тебя надежды, — проговорил Грейтхауз примирительным тоном. — И я полностью согласен, что не должно быть ограничений, каких клиентов ты берешь, каким отказываешь. И действительно, как она тебе говорила, эта профессия опасна — порой даже смертельно опасна. — Он помолчал, разминая пальцы, и наконец сказал, что собирался: — Я не могу быть с тобой все время, а мне противно было бы видеть на твоем надгробном камне год тысяча семьсот второй.
— Мне не нужен те… — Мэтью резко замолчал. Он почувствовал, как его обступает тьма — черным плащом посреди весело завтракающих клиентов Салли Алмонд. И тьму эту он отлично знал: страх, нападающий без предупреждения, от которого колотилось сердце и иголочками пота кололо виски. Страх этот был связан с картой, на которой виднелся кровавый отпечаток пальца. Карта эта лежала у него дома — в бывшей молочной на задах обиталища Мармадьюка Григсби. Об этом послании, доставленном неизвестным гонцом после приключений, связанных с Королевой Бедлама, Мэтью никогда никому не рассказывал. Он не хотел, чтобы знала Берри, и уж точно не должен был знать ее дед, всегда держащий перо наготове. Хотя несколько раз Мэтью чуть было не доложил о ней Грейтхаузу, все же он решил придержать язык и не обращать внимания на эту тьму. Временами это получалось.
Карта была угрозой. Даже не угрозой — обещанием смерти. Такую получил Ричард Герральд, единоутробный брат Грейтхауза, и через семь лет обещание было выполнено. Такую карту получил магистрат Натэниел Пауэрс, у которого Мэтью работал клерком и который свел Мэтью с Кэтрин Герральд. Над Пауэрсом еще витало обещание смерти, и летом он уехал с семьей из Нью-Йорка в колонию Каролина — помогать своему брату Дерхему управлять табачной плантацией лорда Кента.
Карга обещала смерть в текущем году или в будущем, или еще через год. Когда человек получает такую карту, ему не уйти от руки профессора…
— Ты свою кашу есть собираешься? — поинтересовался Грейтхауз. — Она когда простынет, противная становится.
Мэтью покачал головой, и Грейтхауз придвинул к себе тарелку.
Через минуту, когда старший партнер почти очистил тарелку четырьмя взмахами ложки, тьма отступила, как обычно. Сердце снова билось ровно, покатывающий пот испарился, Мэтью сидел спокойно, и лицо его ничего не выражало. Никто даже представить себе не мог, что здесь присутствует человек, за которым гонится по пятам страшная смерть и будет гнаться годами… или сегодня же, например, на Бродвее всадит ему нож.
— Ты где странствуешь? — Мэтью заморгал. Грейтхауз отодвинул тарелку. — Ты куда-то девался. По знакомому мне адресу?
— Я думал про Зеда, — ответил Мэтью вполне убедительно.
— Думать ты можешь сколько хочешь, — быстро сказал Грейтхауз, — но решение я уже принял. Абсурдно, что человек с талантами Зеда вынужден таскать трупы. Я тебе говорю, рабов я видал много, но впервые вижу в рабстве человека из племени га. И если есть шанс купить его у Мак-Кеггерса, не сомневайся — я это сделаю.
— А потом постараетесь его освободить?
— Именно так. Как было вчера указано, закон запрещает рабам посещать таверны. Какая нам польза от Зеда, если он не сможет войти туда, куда нам нужно? — Грейтхауз стал доставать из кармана деньги. — Кроме того, мне не нравится мысль держать у себя раба. Религия не позволяет. В Нью-Йорке уже имеются освобожденные рабы, в том числе парикмахер Мика Рейнод, стало быть, прецедент есть. Доставай деньги, я зову Эвелин.
Он поднял руку, подзывая официантку со счетом.
— Да, прецедент, — согласился Мэтью, — но всем этим рабам вольная была утверждена до приезда лорда Корнбери. Я вот не знаю, согласится ли он подписать указ.
— Все по порядку. Доставай деньги, ты же уже поел? — Нерешительность Мэтью была очень красноречивой, и Грейтхауз, тяжело вздохнув, откинулся на спинку стула. — Только не говори мне опять, что у тебя их нет.
— Тогда не буду. — Мэтью хотел было пожать плечами, но предпочел не злить Грейтхауза.
— Не надо бы мне за тебя платить, — сказал Грейтхауз, когда Эвелин подошла к столу. — Третий раз за неделю. — Он натянуто улыбнулся официантке, принимая счет, просмотрел и заплатил. — Спасибо, лапонька. Смотри деревянных дьюитов не бери.
Та засмеялась стеклянными колокольчиками и пошла заниматься своим делом.
— Слишком много тратишь на одежду, — заметил Грейтхауз, вставая со стула. — На что теперь у тебя деньги пошли? На эти дурацкие ботинки?
Мэтью тоже встал и снял с крюка треуголку.
— У меня были расходы.
За ботинки еще предстояло заплатить в четыре взноса. За последний костюм он расплатился наполовину и до сих пор был должен Бенджамену Оуэлсу за рубашки, но так хороши они были, эти рубашки, с меловой белизной и синевой птичьих яиц, с кружевами спереди и на манжетах. И притом — последняя мода для молодых людей со средствами. Как же их не купить, если хочешь произвести впечатление?
— Твои дела касаются только тебя, — сказал Грейтхауз, шагая вместе с Мэтью к выходу из таверны. — Пока не начинают вынимать деньги из моего кармана. Ты же знаешь, я веду счет.
Они уже были у самой двери, как вдруг из-за стола, где она сидела с подругами, встала женщина средних лет с острым носом, в мелких седых кудряшках под лиловой шляпкой, и поймала Мэтью за локоть.
— Ой, мистер Корбетт! Одно только словечко!
— Да, мадам?
Он знал миссис Айрис Гарроу, жену купца Стивена Гарроу с угла улицы Дюк-стрит.
— Я хотела попросить вас надписать мне другой экземпляр «Уховертки», это можно? Мне неудобно даже рассказывать, но тем, что был, Стивен случайно убил таракана. Я ему чуть уши не оторвала!
— Буду счастлив, мадам.
— А новых приключений нет? — замирая заранее, спросила другая дама — Анна Уиттеккер, жена олдермена из управления доков.
— Нет, — ответил за него Грейтхауз с такой силой, что чашки звякнули на столике. Взяв Мэтью за локоть, он подтолкнул его к двери. — Всем всего хорошего!
На Нассау-стрит гулял прохладный ветерок, сияло серебристое солнце. Мэтью подумал: можно быть сегодня знаменитостью — а завтра по твоему имени размажут таракана. Лучше носить красивую одежду, высоко держать голову и купаться в славе, пока она есть.
— И еще одно, — сказал Грейтхауз, останавливаясь. Они недалеко ушли от двери Салли Алмонд. — Я хочу знать, насколько разумен Зед. Насколько, например, он понимает по-английски. Насколько быстро его можно обучить. Ты мне можешь в этом помочь.
— Чем? — спросил Мэтью и тут же понял, что пожалеет о своем вопросе.
— Знакомством с учительницей, — пояснил Грейтхауз. Мэтью не спешил с ответом, и он уточнил: — Которая помогает учителю Брауну. В школе.
Ну, конечно, Берри Григсби. Мэтью отступил в сторону, пропуская запряженную быком телегу, направлявшуюся к рынку.
— Я хочу знать ее мнение. Приходи со своей подругой в Сити-Холл сегодня к четырем часам. В мансарду Мак-Кеггерса.
— Вот она будет в восторге!
Мэтью представил себе Берри в мансарде, где Мак-Кеггерс хранит свои скелеты и омерзительные реликвии ремесла коронера. Вылетит она оттуда, как ядро из двенадцатифунтовой пушки.
— Восторг ее мне не нужен, и твой тоже. Просто будьте там вовремя. — Грейтхауз прищурился, посмотрел на север вдоль Нассау-стрит. — Есть у меня одно дело, и оно может отнять время. Полагаю, у тебя найдутся сегодня занятия, не требующие риска для жизни?
— Что-нибудь отыщется.
Всегда есть подробные отчеты о старых делах, которые Мэтью привык писать. Из того, кто был клерком, такую привычку уже не вытравить.
— Значит, в четыре часа.
И Грейтхауз зашагал на север навстречу утреннему движению.
Мэтью смотрел ему вслед. «Есть у меня одно дело». Грейтхауз вышел на охоту — Мэтью почти что видел, как он нюхает воздух. Человек в своей стихии, волк среди овец. Значит, ведет дело? А кто клиент? Очевидно, Грейтхауз держит это в тайне. Ну, и у Мэтью тоже есть тайна. Даже две: кровавая карта и размер долга.
Ну, и третья тайна тоже.
«Со своей подругой», — сказал Грейтхауз.
Могло бы быть и больше, подумал Мэтью. Но в его положении, при его опасной профессии, когда над ним тяготеет кровавая карта…
Подруга — вполне сойдет.
Проводив взглядом Грейтхауза, Мэтью повернул на юг, пошел к номеру седьмому по Стоун-стрит, где ему предстояло провести утро за писанием дневника и время от времени отмечать звуки, которые могли бы быть далеким хохотом исчезающих призраков.

Глава четвертая

Шли по синему небу облака, и солнечный свет заливал деревни и холмы, окрашенные багрянцем, золотом и медью. Шел своим путем очередной день, шли своим путем дела Нью-Йорка. Мимо Устричного острова шел кораблик под белыми парусами, направляясь в Большие Доки. Разносчики продавали с тележек сласти, хрустящие чипсы и жареные каштаны. Торговля велась бойко — публику привлекали к товару молодые девицы, танцевавшие под трещотки бубнов. Один мул решил проявить силу воли, таща по Бродвею телегу с кирпичами, и застыл в неподвижности, из-за чего тут же образовалась пробка, четверо мужиков подрались, и их пришлось разливать водой. Ирокезы, прибывшие в город небольшой группой продавать оленьи шкуры, смотрели на представление с серьезными лицами, но все же посмеивались, прикрываясь ладонями.
Несколько женщин и затесавшийся в компанию мужчина бродили по кладбищу за чугунной оградой церкви Троицы. Там, в тени желтеющих деревьев, приносили цветок или тихое слово любимому, покинувшему земную юдоль. Впрочем, времени здесь проводили немного, ибо знали: Господь с распростертыми объятиями принимает достойных, а живым следует жить.
С лодок на реках тянули сети, сверкающие окунем, алозой, камбалой и снэппером. Паром между причалом Ван-Дама на Кинг-стрит и пристанью на той стороне Гудзона в Вихокене непрестанно сновал через реку, перевозя торговцев и путешественников, которым иногда приходилось убеждаться, что ветры и течения даже такую простую поездку могут превратить в трехчасовое приключение.
На другом краю города горели многочисленные светильники коммерции — от горна кузнеца до печи гончара, горели ярко весь день, расписываясь на небе дымами с перьев труб. Ближе к земле работали строители, возводя дома, и двигалась на север цивилизация. Грохот деревянных колотушек по сваям и визг пил не прекращался ни на секунду, а самые давние голландские поселенцы с тоской вспоминали добрые старые тихие дни.
Особенный интерес представлял тот факт, что новый мэр, Филипп Френч, был коренастым мужчиной, поставившим себе целью замостить булыжником как можно больше городских улиц. И эта деятельность тоже распространялась на север за Уолл-стрит, но на нее требовались деньги из казначейства, и потому все застряло на стадии бумажной подготовки у губернатора лорда Корнбери, которого последние дни редко видали на публике вне стен его особняка в форте Уильям-Генри.
Все эти события составляли фон жизни Нью-Йорка. В том или ином виде или обличье они повторялись так же верно, как рассвет и закат. Но того события, что происходило сегодня в четыре часа по серебряным часам Мэтью, прежде еще не бывало: Берри Григсби по узким ступеням Сити-Холла восходила в мансарду, в царство Эштона Мак-Кеггерса.
— Осторожнее, — предупредил Мэтью, когда она оступилась, но через две ступеньки сам споткнулся и вынужден был ухватиться за ее юбку, чтобы не упасть.
— Я вас прощаю, — сказала она ему сухо и высвободила юбку, а рука Мэтью сама убралась со скоростью птицы, случайно севшей на горящий утюг. Берри все с той же грацией повернулась и пошла дальше, к двери на самом верху. Оглянулась на Мэтью, он кивнул, и она постучала в дверь — как он ей и говорил.
Отношения между ними последнее время стали, как мог бы сказать решатель проблем, запутанными. Обоим было известно, что дед пригласил Берри из Англии, чтобы найти для нее если не позицию, то партию. И в первой строке кандидатов в женихи, по крайней мере в коварном уме Григсби, стоял некий нью-йоркский житель по фамилии Корбетт, а потому Мэтью получил приглашение превратить молочную в свою резиденцию, наслаждаясь совместными трапезами и обществом клана Григсби, от которого его отделяло всего несколько шагов. «Ну покажи ты ей город, — нудил Григсби. — Своди ее пару раз на танцы, не умрешь же ты от этого».
Вот тут Мэтью не был уверен. Последний кавалер Берри, его друг и партнер по шахматам Ефрем Оуэлс, сын того самого портного, как-то вечером, провожая Берри домой, провалился в сусличью нору и повредил ногу. Теперь с танцами было покончено хотя бы до тех пор, пока не спадет опухоль. Но где бы ни встречал сейчас Мэтью своего друга — за столиком в «Галопе» или с костылем на улице, у Ефрема сразу круглились глаза за очками, и он хотел узнать, во что сегодня была одета Берри, куда она шла, говорила ли она что-нибудь о нем, и так далее, и так далее.
«Ну не знаю я! — отвечал Мэтью слишком, быть может, резко. — Я же ей не опекун! И разговаривать о ней у меня тоже нет времени».
«Но Мэтью, Мэтью! — И это действительно звучало жалобно — особенно когда Ефрем хромал на костыле. — Правда же, что ты таких красивых девушек больше вообще не видел?»
В этом Мэтью тоже не был уверен. Но сейчас, когда он стоял к ней так близко на лестнице перед дверью Мак-Кеггерса, пахло от нее очень приятно. Быть может, это запах коричного мыла, которым она моет кудрявые пряди медных волос, или аромат полевых цветов, обрамляющих соломенную шляпку. Берри было девятнадцать — исполнилось в конце июня. Событие отпраздновали, если можно так назвать, на борту злополучного судна, которое перевезло ее через Атлантику и выгрузило грязным комом на доски причала. Такой ее Мэтью впервые и увидел. Но тогда — это тогда, а сейчас — это сейчас, и намного лучше. Щеки и лепной нос Берри усеивали веснушки. Твердо и решительно вырезанный подбородок, темно-голубые глаза, такие же любопытные к миру, как и у ее достопочтенного деда. На ней было синее платье и кружевная шаль на плечах — ночной дождь принес прохладу. Еще до знакомства с Берри Мэтью ожидал увидеть гнома — в соответствии с диспропорциональным сложением Мармадьюка, но ростом она была почти с Мэтью, и ничего гномьего в ней не было. На самом деле Мэтью даже находил ее хорошенькой. Более того — интересной. Ее описания Лондона, его жителей, собственных путешествий — и приключений — в английской глубинке было очень интересно слушать за столом у Мармадьюка. Мэтью надеялся когда-нибудь увидеть этот невозможно огромный город, который звал его к себе не только атмосферой интриг и опасностей, почерпнутой из чтения «Лондон газетт». Конечно, до того, чтобы попасть в Лондон, надо еще дожить, поскольку интриг и опасностей и в Нью-Йорке хватает.
— Отчего ты на меня так смотришь? — спросила Берри.
— Как?
Он отвлекся мыслями, и глаза тоже отвлеклись, но он немедленно отвел взгляд и взял себя в руки. В ответ на стук Берри в двери приоткрылся глазок, и за ним показался глаз за стеклом очков. Когда Мэтью был здесь впервые, он стал свидетелем экспериментов Мак-Кеггерса с пистолетом над Розалиндой и Элси — двумя парикмахерскими манекенами, которые служили мишенями. Не говоря уже о том, какие еще предметы там за дверью. Через минуту Берри помчится по лестнице обратно.
Открылась дверь, и Эштон Мак-Кеггерс произнес приятным голосом:
— Добрый день, заходите, будьте добры.
Мэтью жестом пригласил Берри заходить, но она и так уже заходила, не обращая на него внимания. Мэтью ступал следом, Мак-Кеггерс закрыл дверь — и тут Мэтью чуть не налетел на Берри, потому что она застыла неподвижно, оглядывая пристанище коронера.
Свет, льющийся в окна мансарды, освещал то, что висело над головой на балках: «ангелов» Мак-Кеггерса, как он их когда-то назвал в разговоре с Мэтью, — четыре человеческих скелета: три взрослых и один детский. Вдоль стен этого макабрического зала висели двадцать с лишним черепов разных размеров — и целые, и с отсутствующими челюстями или другими элементами. Связанные проволокой кости ног, рук, грудные клетки, кисти и стопы служили декорацией, пригодной только для жилья коронера. В этой большой комнате стояли медового цвета каталожные шкафы, а на них — другие костяные инсталляции. Были здесь и скелеты животных, свидетельствующие, что Мак-Кеггерс собирает кости ради их форм и разнообразия. Рядом со столом, где в сосудах с какой-то жидкостью плавали предметы неопределенного, но явно не ординарного происхождения, была стойка Мак-Кеггерса со шпагами, топорами, ножами, мушкетами, пистолетами и более грубыми видами оружия вроде дубинок со зловещего вида гвоздями. И перед этим стендом предметов, превращающих человеческие существа в мясной ряд, стоял Хадсон Грейтхауз, который любовался инкрустированным пистолетом, вертя его в руках.
Оторвавшись от своего занятия, он посмотрел на Берри.
— А, здравствуйте, мисс Григсби!
Берри не ответила. Не двигаясь с места, она продолжала созерцать неприятную обстановку, и Мэтью подумал, что она от ошеломления слов не находит.
— Коллекция мистера Мак-Кеггерса, — пояснил Мэтью, будто и так непонятно.
Молчание затянулось, и наконец Мак-Кеггерс сказал:
— Могу ли я предложить вам чаю? Он холодный, но…
— Какая великолепная… — Берри помолчала, подыскивая слова, и выбрала: — галерея.
Голос ее был ясен и спокоен. Она протянула руку к детскому скелету, который висел к ней ближе всех. Мэтью вздрогнул, решив, что она собирается коснуться руки скелета, но тот все же висел слишком высоко.
Берри обернулась к коронеру, и Мэтью, обходя ее, увидел, как работают у нее мозги, оценивая человека, который живет в таком музее.
— Я так понимаю, что это — невостребованные трупы, а не то чтобы в Нью-Йорке уже места не хватает на кладбищах?
— Разумеется. Ваше предположение совершенно верно. — Мак-Кеггерс позволил себе намек на улыбку. Потом снял очки и протер их платком, извлеченным из кармана черных панталон. Чтобы лучше видеть Берри, подумал Мэтью. Мак-Кеггерс был всего на несколько лет его старше, бледный, среднего роста, с отступающими с высокого лба каштановыми волосами. Носил он простую белую рубашку с закатанными рукавами и всегда был два-три дня небрит. Несмотря на это, и себя, и мансарду он содержал в чистоте и порядке не хуже, чем Салли Алмонд — свою кухню. Снова водрузив очки на нос, он вроде бы увидел Берри в новом свете. — У меня здесь немного посетителей. Те, кто приходит, обычно ерзают и не могут дождаться, когда наконец можно будет уйти. Люди — почти все, они… вы понимаете — они очень боятся смерти.
— Ну, — ответила Берри, — я тоже от нее не без ума. — И бросила на Мэтью быстрый взгляд, сказавший, что у нее не совсем изгладилось напоминание о собственной смертности, пришедшее к ним на когтях ястребов и ножах убийц в имении Чепела. — Но в смысле формы ваши образцы весьма интересны. Можно было бы назвать их произведениями искусства.
— Совершенно верно! — Мак-Кеггерс чуть не просиял улыбкой, обретя родную душу. — Кости действительно красивы, не правда ли? Я уже говорил когда-то Мэтью, что для меня они представляют все очарование, что есть в жизни и смерти. — Он поднял глаза на скелеты с такой гордостью, что у Мэтью мурашки поползли по коже. — Вот эти молодые люди, мужчина и женщина, прибыли со мной из Бристоля. Девочка и старик найдены здесь. Понимаете, мой отец был коронером в Бристоле. Как и мой дед до него…
Резкий щелчок пистолетного курка прервал изложение семейной истории Мак-Кеггерса.
— Вернемся к нашему делу. — Грейтхауз кивнул в сторону стола у противоположной стены мансарды, где сидел в луче света Зед и чистил крючки, пинцеты и ножи, служащие инструментами профессии коронера. Он был одет в серую рубашку и коричневые панталоны — совсем не то, что вчерашний его костюм. Подняв глаза и увидев обращенные к нему взгляды, Зед бесстрастно посмотрел в ответ и повернул стул так, чтобы оказаться к публике спиной. После чего с удивительным достоинством продолжил свою работу.
— Значит, — снова сосредоточив свое внимание на Берри, заговорил Мак-Кеггерс, — вы цените искусство?
О Господи, подумал Мэтью. Будь здесь Ефрем, он ощутил бы укол ревности при виде такого подыгрывания интересам Берри.
— Определенно ценю, сэр.
Мэтью мог бы рассказать Мак-Кеггерсу, как талант Берри к рисованию помог разрешить загадку Королевы Бедлама, но его не спрашивали. Он глянул на Грейтхауза — у того вид был такой, будто он готов застрелить коронера.
— Ага! — Мак-Кеггерс очень много высоких чувств вложил в это простое замечание. Глаза за очками оглядели Берри от подошв до полей соломенной шляпки. — Вы как учитель интересуетесь, конечно… скажем так: необычным?
Теперь несколько опешила Берри:
— Простите?
— Необычным, — повторил Мак-Кеггерс. — Не только в формах искусства, но и в формах… творения?
Берри посмотрела на Мэтью, ожидая помощи, но Мэтью пожал плечами: он понятия не имел, к чему ведет Мак-Кеггерс.
— Послушайте, — начал Грейтхауз. — Если вы забыли, напоминаю, что мы пришли сюда…
— Я ничего не забываю, — прервал его коронер ледяным тоном. — Никогда. Мисс Григсби? — Голос потеплел. — Могу я вам показать мое величайшее сокровище?
— Я… я не знаю, стоит ли…
— Разумеется, стоит. Вы интересуетесь формами искусства, формами творения, и вы — учитель. Еще, я думаю, вам может быть приятно увидеть… загадку, которая не имеет ответа. Вы согласны?
— Любая загадка имеет ответ, — возразил Грейтхауз. — Просто надо найти подходящий.
— Вы так считаете? — И Мак-Кеггерс зашагал вдоль книжного шкафа, уставленного древнего вида томами в кожаных переплетах. Подошел к массивному старому сундуку с выдвижными ящиками, стоявшему рядом с уголком, где хранились бумажные свитки. Из нижнего ящика он вытащил красную бархатную коробочку и вернулся к Берри, неся коробочку так, будто там лучший в мире изумруд из копей Бразилии.
— Вот мое величайшее сокровище, — сказал он тихо. — Загадка, не имеющая ответа. Этот предмет был выдан моему деду как плата за сделанную работу. Отец передал его мне по наследству. А теперь… — Он остановился, собираясь открыть коробочку. — Я никогда этого никому не показывал, мисс Григсби. Можно называть вас Берри?
Она кивнула, глядя на коробку.
— Бог сотворяет все, — заявил Мак-Кеггерс. В его очках отражался красный бархат. — И все сотворенное служит Божьим целям. Но тогда что такое вот это?
Он поднял бархатную крышку — и Берри с Мэтью увидели, что лежало в коробочке, которую повернул к ним Мак-Кеггерс.
Некрасивый кусок темно-коричневого дерева, изрезанный и поцарапанный, дюймов пяти в длину, заканчивающийся острием, как нож.
— Хм! — Мэтью чуть приподнял бровь. Ему не удалось полностью скрыть, что безумие Мак-Кеггерса его смешит. — Очень интересно.
— А по твоему тону ясно, что ты понятия не имеешь, что перед тобой. Берри, не хотите угадать, что это?
Грейтхауз отложил пистолет и подошел ближе. Хотя его не спрашивали, он высказал свое мнение:
— Колышек для палатки. Хотя я бы свою палатку в бурю таким не закреплял.
— Я вам скажу, где это нашли. — Мак-Кеггерс провел пальцем вдоль предмета. — Знаете шахты Сомерсета?
— На угольных полях? Да, знаю эту местность.
Мак-Кеггерс кивнул, взял предмет и поднял перед собой.
— Это было найдено на глубине шестидесяти футов, в стене угольной шахты возле Неттлбриджа. Это зуб.
Повисшее молчание было прервано грубым смехом Грейтхауза:
— Зуб? На глубине шестидесяти футов? В угольной шахте?
— Именно так. Я умею отличать зубы от иных предметов, мистер Грейтхауз. Этот вот очень стар. Тысяча лет? Пять тысяч? Кто знает! Но вы, так сказать, упускаете из виду общую картину.
— Какую именно?
Ответила Берри, тихим голосом:
— Размеры зуба. Если — по одному зубу — представить себе размер челюсти… а потом головы…
— Верно, — согласился коронер. — Он должен был принадлежать существу, которое я не мог бы назвать иначе как… — Он запнулся, вглядываясь в зловещее острие. — Чудовищем.
— Чудовищем! — снова засмеялся Грейтхауз, но уже далеко не столь уверенно. — Где тут у вас бочка с ромом?
— Насколько я понимаю, — продолжал Мак-Кеггерс, — шахтеры Сомерсета иногда выкапывают кости, и никто из местных не может определить, какому зверю они принадлежат. Считается, что эти кости приносят несчастье, а потому от них стараются избавиться — теми способами, которыми можно избавиться от таких предметов. Этот зуб избежал разрушения. Не хотите ли подержать?
Он протянул зуб Грейтхаузу, который при всем его бесстрашии в том, что касается шпаг или кулаков, слегка побледнел и отпрянул.
Мэтью, не подумав, шагнул вперед, протянул руку, и Мак-Кеггерс положил ему зуб на открытую ладонь. Он был тяжел, как камень такого же размера, но это определенно был не камень. Вдоль края виднелись зазубрины, до сих пор способные терзать плоть.
Берри прижалась к его плечу, рассматривая зуб, и Мэтью не сделал ни единого движения, чтобы увеличить дистанцию.
— Зуб дракона, — сказала наконец Берри с воодушевлением и некоторым страхом. — Это должен быть зуб дракона, да?
Она посмотрела на Мак-Кеггерса, ожидая подтверждения.
— Так тоже можно сказать. Если верить в драконов, конечно.
— А что это еще может быть?
— Дракон — если таковой существовал вне мифологии — должен был поражать врага огнем. Этот зверь — убийца, созданный, чтобы отдирать большие куски мяса. Идеальное плотоядное. Видите край этого зуба? Шедевр формы и функции. Можете вы себе представить, что способна сделать полная пасть таких зубов, скажем… с говяжьей тушей?
— Драконы! Плотоядные! — К Грейтхаузу вернулось присутствие духа, и цвет лица вновь стал нормальным. — Чушь все это, Мак-Кеггерс! Не хочу выказывать неуважения, но, полагаю, что ваш дед стал жертвой негодяйской подделки!
Мак-Кеггерс окинул его хмурым взглядом и взял предмет с ладони Мэтью.
— Вполне возможно, — сказал он, убирая зуб обратно в коробочку, — но опять же… вполне возможно, что это подтверждение слов Бога, обращенных к Иову.
— Это еще о чем? — нахмурился Грейтхауз.
— Господь говорил Иову, — пояснил Мак-Кеггерс, — из вихря. Он говорил о бегемоте и левиафане — невообразимых созданиях невероятных размеров и силы. И велел Иову препоясать чресла, как подобает мужчине, и смотреть грядущему в лицо. «Я призываю тебя», говорил Он. — Мак-Кеггерс увидел, что до Грейтхауза ничего не доходит. — Вы Библию знаете?
— Знаю ту часть, где говорится, что, если люди меня уважают, я уважаю их. Там еще что-то есть?
Мак-Кеггерс, подчеркнуто игнорируя ответ, обратился к Мэтью и Берри:
— Возможно, это зуб бегемота или левиафана. Как я уже сказал, это загадка, не имеющая ответа.
— Может быть, они теперь знают ответ. — Грейтхауз показал вверх, откуда смотрели пустыми глазницами «ангелы» коронера. — Плохо, что приходится умереть, чтобы узнать правду.
— Да, неудачно. — Мак-Кеггерс опустил крышку красной бархатной коробочки и обратился к Берри: — Я думал, вам может понравиться — с точки зрения и учительницы, и человека, который столь явно ценит искусство целесообразности. Как кости человеческого скелета созданы для определенной работы, так и этот зуб. Какое бы существо им ни обладало, можно быть уверенным, что создано оно было, чтобы уничтожать других и выживать самому. Возникает следующий вопрос… в чем была воля Божия при создании такого монстра?
Будто зная, что ответ невозможен, он отвернулся, убрал коробку в выдвижной ящик и закрыл его.
— Насчет Зеда, — напомнил Грейтхауз.
Раб за спиной у Мак-Кеггерса вернулся к чистке инструментов и не проявлял ни малейшего интереса к чему бы то ни было вне этой работы.
— Я пеню поставленный вами эксперимент, — ответил Мак-Кеггерс, возвращаясь к гостям. — Понимаю и разделяю ваше мнение о талантах Зеда и о том, что он не должен — как вы это назвали — пропадать на работе по тасканию трупов. Я понятия не имел о его столь очевидно ценном наследии. Я также нахожу весьма интересным и замечательным ваше желание его у меня выкупить и начать процесс получения для него вольной от лорда Корнбери.
— Давайте по порядку. Я бы хотел, чтобы мисс Григсби за ним несколько дней понаблюдала и сообщила мне свое мнение о том, можно ли его натаскать… — Грейтхауз поймал себя за язык и скривился, будто раскусил кусок гнилого ливера. — Я хотел сказать — обучить.
Мак-Кеггерс натянуто улыбнулся:
— Конечно, его можно обучить. На самом деле он очень умен. Быстро понимает инструкции, как вы сами вчера обнаружили. Должен сказать, что не знаю, до каких пределов можно его обучать, но простые работы для него трудности не составляют.
— Он хорошо понимает по-английски? — спросила Берри, глядя, как работает невольник.
— Достаточно, чтобы выполнять свою работу. Я думаю, немного он знал еще до того, как его выставили на аукцион. Иногда трудно точно сказать, потому что он, сами понимаете, говорить не способен. — Мак-Кеггерс посмотрел на Грейтхауза и прищурился за очками. — Но перед тем как двигаться дальше, сэр, я должен вам сообщить, что существует одна проблема. Как бы я и ни ценил и ни уважал ваше предложение, боюсь, что оно нереализуемо.
— Почему? Я же готов заплатить…
— Этого недостаточно, — перебил Мак-Кеггерс. — Просто потому, что я не владелец Зеда.
Грейтхауз обескураженно обернулся к Мэтью за поддержкой.
— Вы хотите сказать, что его владелец — некто другой? — уточнил Мэтью.
— Когда Зеда выставили на аукцион, можете не сомневаться — я был не единственным претендентом. И очень быстро исчерпал свои возможности. Один из главных конкурентов был Герритт ван Ковенховен.
Богатый кораблестроитель, как было известно Мэтью. Владелец особняка на холме Голден-Хилл. Ему перевалило за семьдесят, и сейчас у него уже была третья жена. Ван Ковенховен пользовался репутацией скряги и эксплуататора, но все-таки корабли у него получались королевские — и быстроходные, и изящные.
— Он хотел заполучить Зеда себе на верфь, — говорил Мак-Кеггерс. — Я случайно узнал, что ван Ковенховен не смог купить нечто, чего желал всем сердцем. Из-за того, что он боролся насмерть со всеми нашими мэрами и провозгласил, что его верфь остается провинцией Голландских Штатов.
— Это не могло его не огорчить, — заметил Мэтью.
— Совершенно верно. Поскольку я знал, чего хочет Ван Ковенховен, и имел достаточное влияние, чтобы это осуществить, я заключил с ним соглашение перед последним ударом молотка аукциониста. Таким образом я оказался обладателем Зеда на четыре года — и сейчас идет пятый месяц третьего года, — после чего он переходит в безраздельную собственность Ван Ковенховена и будет, как я полагаю, работать за шестерых всю оставшуюся жизнь.
— А чего именно хотел Ван Ковенховен? — спросил Мэтью.
— Это потребовало времени, но следующая улица, проложенная нашим дорогим мэром Френчем, будет носить имя Ван Ковенховена. Она уже есть на карте города.
Грейтхауз фыркнул:
— Ах ты ж твою…
— Сэр! — оборвала его Берри. — Не говорите таких слов!
Грейтхауз сердито посмотрел на Берри, но прилив чувств у него миновал, и он так энергично принялся чесать себе шею, что Мэтью испугался, как бы кровь не пошла.
— Как я понимаю, на этом дело завершено, — сказал Мэтью, бросив взгляд на Зеда. Раб укладывал в ящик инструменты своего хозяина, сослужившие последнюю службу многим достойным усопшим Нью-Йорка, равно как и самым отверженным его жителям. Стыд и позор, что человеку со способностями Зеда придется до конца дней таскать бревна и бочки смолы, но тут ничего не поделаешь.
— Постойте! — вступил в разговор Грейтхауз, будто прочитав мысли Мэтью. — О какой сумме идет речь? Если выкупать его у Ван Ковенховена?
— Зед был продан на аукционе за тридцать два фунта и шесть шиллингов. Это больше половины моего годового жалованья. Кроме того, зная Ван Ковенховена, я уверен, что он захочет получить прибыль — если его удастся склонить к продаже.
Грейтхауз все никак не мог прийти в себя.
— Тридцать два фунта? Невероятные деньги!
— Как я уже упомянул, я был не единственным, кто предлагал цену, и Ван Ковенховен тоже. Когда вступили в дело такие люди, как Корнелий Рамбаутс и Джон Аддисон, это уже перешло на уровень личного соперничества.
Мэтью размышлял, что бы он мог сделать, имея тридцать два фунта. Заплатить все долги, купить несколько новых костюмов и устроить себе в молочной очаг, потому что Мармадьюк явно не собирался делать этого до холодов. Плюс еще осталось бы на несколько месяцев безбедной жизни и пива в «Галопе». Поразительно, как люди выбрасывают такие деньги.
— Я мог бы наскрести семь-восемь фунтов, — сказал Грейтхауз, морща лоб. — Ну, десять, но не больше.
— Ваши чувства и намерения делают вам честь, сэр, — ответил Мак-Кеггерс с легким поклоном. — Но были бы и другие расходы. Только в прошлом месяце Дэниэл Педжетт подавал прошение лорду Корнбери о вольной для своего раба Вулкана, чтобы тот мог открыть кузницу. Насколько я понимаю, лорд Корнбери потребовал и получил за свою подпись десять фунтов.
— Ах ты ж твою… — Грейтхауз запнулся, но Берри промолчала, и он закончил: — мать!
— Мне очень жаль, — сказал ему Мак-Кеггерс. — Но таково положение дел.
Грейтхауз что-то еще говорил, но Мэтью видел, что весь пар из него вышел. Очевидно, Кэтрин Герральд оставила деньги на содержание конторы, но такая сумма явно не рассматривалась. Мэтью это знал, и Грейтхауз это знал. И Мак-Кеггерс знал тоже.
Наконец Грейтхауз произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Наверное, мы пойдем. — И сделал еще последнюю попытку, потому что в его натуре было колотиться в каменные стены: — Как вы думаете, если бы Ван Ковенховен знал о талантах Зеда, он бы прислушался к голосу разума?
— Можно попробовать, — был ответ, — но скорее всего это только заставило бы его повысить цену.
— Да, понимаю. Что ж, спасибо вам.
Грейтхауз еще посмотрел, как работает Зед, потом резко повернулся к двери.
Мэтью уже готов был идти за ним, и тут Берри задала вопрос коронеру:
— Простите, но я хотела бы знать… Зед умеет писать или читать?
— Не по-английски, но, быть может, на своем родном языке. У него никогда не было повода читать или писать на той работе, что он для меня выполняет. Он только следует инструкциям, которые даются словами или жестами.
— Тогда, если позволите спросить, почему вы так уверены в его уме?
— По двум причинам, — ответил Мак-Кеггерс. — Первая — он выполняет инструкции совершенно точно. Вторая — его рисунки.
— Рисунки? — спросила Берри, и Грейтхауз, оглянувшись, застыл на пороге.
— Да. Вот некоторые. — Мак-Кеггерс подошел к дальней стене и снял с книжного шкафа несколько листов бумаги. — Не думаю, чтобы он был против, если я их покажу, — сказал он, хотя Зед повернулся на стуле и смотрел очень пристально, так что у Мэтью мурашки по коже побежали от страха: вдруг этот человек решит, что его рисунки не предназначены для чужих глаз?
Мак-Кеггерс отдал рисунки Берри, и она их взяла. Теперь настала очередь Мэтью заглядывать ей через плечо. Грейтхауз тоже подошел сзади посмотреть.
— Он их пачками рисует, — объяснил Мак-Кеггерс. — Моими грифелями. И ломает их как спички, надо признать.
Понятно было почему. Некоторые штрихи просто прорывали бумагу. Но теперь Мэтью знал, зачем Зед столько времени проводит на крыше Сити-Холла.
На первом рисунке был вид Нью-Йорка и Больших Доков с наблюдательного пункта Зеда. Только это не был город и доки, которые Мэтью видел каждый день: жирные черные контуры зданий и похожие на каноэ очертания парусных судов принадлежали более примитивному миру, где кружок солнца обводили и обводили, пока не сломалось острие грифеля, оставив поперек рисунка уродливый мазок. Он был чужим и недружелюбным, этот мир, где черные линии вырывались из квадратов труб, а внизу застыли на полушаге фигуры людей. Кошмарным сном веяло от этого рисунка — только черное и белое, и ничего посередине.
На втором было изображено, очевидно, кладбище церкви Троицы, только надгробия очень напоминали здания с первого рисунка, и деревья стояли узловатыми безлистными скелетами. А возле могилы — это человек, или просто грифель раскрошился окончательно?
Третий рисунок был совсем другой. На нем была просто стилизованная рыба, щетинящаяся чем-то вроде колючек и окруженная волнистыми линями воды. На четвертом тоже была рыба, и на пятом — последнем — рыба, составленная из кругов и квадратов, с разинутой пастью и единственным вытаращенным глазом с дырой посередине — где грифель проткнул бумагу.
— Он много рисует рыб, — пояснил Мак-Кеггерс. — Почему — понятия не имею.
— Очевидно, рыбаком был. — Грейтхауз наклонился над другим плечом Берри посмотреть на рисунок. — Я говорил Мэтью, что племя га…
Он не закончил фразу: метнулась вперед большая черная рука и схватила бумаги, которые держала Берри. Девушка побледнела и вскрикнула. По правде сказать, Мэтью тоже пришлось подавить возглас тревоги, да и колени у него слегка подкосились, когда Зед вдруг оказался рядом — там, где его мгновение назад не было. Грейтхауз не шелохнулся, хотя Мэтью ощутил, как он подобрался, готовый, если понадобится, нанести удар.
Испещренное шрамами лицо Зеда осталось бесстрастным. Угольно-черные глаза смотрели, не отрываясь, не на Берри — на рисунки. Он потянул их едва ощутимо, и девушка тут же их выпустила. Раб повернулся, направился с рисунками в руке к своему месту, и Мэтью восхитился, что даже шагов его не было слышно.
— Еще один из его талантов, — объяснил Мак-Кеггерс. — Он когда хочет, умеет двигаться бесшумно, словно тень. — Коронер откашлялся. — Кажется, я обманул его доверие. Приношу вам свои извинения за возможные неприятные ощущения.
Собственные неприятные ощущения Мэтью не волновали, а вот неприятные ощущения Зеда и их возможные последствия — весьма.
Раб закончил укладывать инструменты. Держа в руке свои рисунки, будто оберегая от возможных посягательств, он закрыл ящик и запер его на задвижку.
— Он много рисует? — спросила Берри. Краски стали возвращаться на ее лицо.
— Один или два в неделю. У него их полный ящик под кроватью.
— Я тоже рисую. Мне интересно… он не хотел бы посмотреть мои работы?
— Если он и не хотел бы, — ответил Мак-Кеггерс, — то я — определенно да.
— Я хотела сказать… это мог бы оказаться способ общения с ним. Услышать, что он хочет сказать. — Она посмотрела на Грейтхауза. — Воспользовавшись языком рисунка.
— Вполне стоит попробовать. — Энтузиазм его куда-то пропал. В глазах погасла искра, которая там горела до упоминания суммы в тридцать два фунта. — Как вам будет угодно. Спасибо, что уделили нам время, Мак-Кеггерс.
Грейтхауз бросил еще один взгляд на Зеда, по спине которого читалось, что прием окончен, и направился под скелетами к входной двери.
— Я с надеждой жду нашей следующей встречи, — обратился к Берри Мак-Кеггерс, а Мэтью ощущал себя третьим колесом в тачке. — И надеюсь, в ваш следующий визит я смогу напоить вас чаем.
— Спасибо, — ответила она.
Мэтью испытал облегчение, выходя вместе с нею из царства коронера и спускаясь по лестнице.
На Уолл-стрит, по дороге к Ист-ривер, Берри все говорила о рисунках Зеда.
— Полная естественность, — сказала она. — Стихийная сила. Тебе так не кажется?
Мэтью пожал плечами. С его точки зрения, такой рисунок мог быть создан пациентом общественной больницы для душевнобольных колонии Нью-Джерси, что возле Вестервика. Он как раздумал, стоит ли об этом упоминать, как из щели между домами выскочила черная кошка и перебежала дорогу. Мэтью замолчал и стал высматривать, нет ли где бешеных быков, сусличьих нор, куч лошадиного навоза или чего-нибудь еще, что мог бы подбросить дьявол на его пути.

Глава пятая

Ранним субботним утром, когда солнце, поднимающееся из-за леса, окрасило мир огненными оттенками, Мэтью поймал себя на мыслях о зубе чудовища.
Он сидел на спине Данте, мускулистого вороного жеребца, которого всегда выбирал на конюшне Тобиаса Вайнкупа. Ехал он по Почтовой Дороге на север, и с семи утра продвинулся уже довольно далеко. Позади остались знакомые улицы и здания города, а здесь, на дороге, взбегающей на холмы и падающей в долины, петляющей между могучими дубами и подлеском, пытающимся ее задушить, Мэтью находился в по-настоящему опасной местности.
Летом его где-то здесь остановил здоровенный разбойник. Кроме того, следовало опасаться диких зверей и индейцев, которых никогда не увидишь — только почувствуешь, как стрела вонзается тебе в горло. Фермы и усадьбы, приткнувшиеся кое-где вдоль речных обрывов, защищали себя каменными стенами и мушкетами поселенцев, чего бы такая защита ни стоила. Никогда нельзя было сказать, что у нью-йоркца нет храбрости. Или — склонности жить на краю гибели.
Сегодня Мэтью не хотел нарываться, но был готов дать отпор. Под серым плащом у него был черный пояс с заряженным кремневым пистолетом — Мэтью здорово научился с ним обращаться под требовательным руководством Грейтхауза. Он знал, что фехтовальщик он неважный, и кулачный боец тоже не выдающийся, но навести пистолет и выстрелить, чтобы проделать разбойнику пробор в волосах, мог вполне.
Эту поездку он планировал не одну неделю. Много раз ложился спать с намерением отправиться в путь утром, но с утра выяснялось, что он совсем не так целеустремлен, как ему казалось. А сегодня он проснулся, чувствуя себя вполне готовым. Возможно, дело было в знакомстве с зубом чудовища и загадкой Мак-Кеггерса, не имеющей разгадки, но Мэтью осознал, что у него самого есть загадка без ответа. Нечто такое, что надлежало открыть, спрятанное от света так же надежно, как зуб на глубине шестидесяти футов в угольной шахте. Как он может называть себя решателем проблем, если у самого есть проблема, которую он решить не может?
Или, если честно, которой боится посмотреть в глаза. Именно поэтому он взял с собой пистолет, а вовсе не из-за воображаемого разбойника, неправдоподобного нападения зверей или индейцев, которые уж точно куда более осторожны, чем кровожадны — по крайней мере сейчас, когда между индейцами и колонистами давно нет ссор.
В это ясное субботнее утро он ехал за пятнадцать миль к северу в имение Чепела, где едва не погиб вместе с Берри и где надлежит найти разгадку тайны, чтобы пережить до конца это тяжелое событие.
Мэтью размышлял о зубе. О том, что такая вещь вообще невероятна. Если бы он не видел зуб собственными глазами, то счел бы слова Мак-Кеггерса пьяным бредом. Доказательство существования бегемота или левиафана скорее всего, но какой цели мог служить такой монстр? Как мог Господь в неизреченной мудрости Своей вообще создать такого зверя? Просто с целью разрушения? Мысленным взором Мэтью увидел древнее поле под серым небом, пронзенным молниями, и огромную тушу, шагающую по земле. В пасти чудища при вспышках молний блестит, отсвечивая синевой, слюна на остриях зубов. Массивная голова поворачивается из стороны в сторону, высматривая, кого растерзать.
От такого кошмары днем привидятся, подумал Мэтью. Он даже вздрогнул в седле, когда в кустах перед ним вдруг раздался шорох. Оттуда выскочили два бурых кролика и быстро умчались прочь.
На развилке дороги, огибающей с двух сторон темное болотце, он выбрал путь, ведущий влево, к реке. Имение Чепела было уже близко, где-то в часе пути. Мэтью испытывал ощущение, похожее на тошноту, но никак не связанное с ломтями вяленой говядины, которую ел на завтрак. Трудно возвращаться туда, где уже не чаял спастись от смерти. И разумеется, он все время вглядывался в небо, ища там кружащих ястребов.
Данте рысил вперед, не интересуясь воспоминаниям своего седока. И вдруг, когда Мэтью еще этого не ожидал, появилась стена из грубых камней футов восемь высотой, оплетенная лианами и ползучими растениями, и Мэтью, наверное, резко сжал колени или дернул поводья, как желторотый новичок. Данте неодобрительно фыркнул, давая понять, что при таком поведении и из седла могут выбросить.
Дорога шла дальше, прижимаясь к мрачной стене. Как и при первом приезде сюда, у Мэтью возникло впечатление, что он приближается не к усадьбе, а к крепости. Вскоре он увидел впереди мощные деревянные ворота, распахнутые настежь — так их оставили верховный констебль Лиллехорн и его люди, прискакавшие на помощь. Мэтью вдруг показалось, что солнце светит не так уж ярко, и прохладный ветерок несет в себе что-то зловещее. Но надо было проехать в эти ворота на территорию имения, потому что только там можно найти ответ на вопрос: как смогли четыре человека уйти от людей Лиллехорна и просто раствориться в воздухе в тот страшный летний день?
Он повернул Данте, направляя в ворога, миновал беленую караульную будку с выбитыми стеклами и направился по дорожке, сворачивающей направо через густой лес.
Четверо. Хорошо одетые мужчина и женщина, которых Мэтью видел издали, у здания в разрушенном винограднике. Женщина смотрела из-под синего зонтика. Оба они исчезли, хотя Лиллехорн и его команда не только патрулировали имение и лес весь тот день, но и, оставив на воротах охрану, вернулись и снова обыскали все, что могли. Даже и следа не осталось.
Юный убийца-подмастерье Рипли. Неопределенного возраста. Узкокостный, бледный, странно-хрупкий с виду. Шелковистые волосы цвета пыли, тонкий длинный шрам через правую бровь уходит под волосы, глаз под ним молочно-белый. В руке синяя вязальная спица, готовая войти через глаз Берри в мозг.
Исчез.
Загадочный фехтовальщик, граф Антон Маннергейм Дальгрен, который едва не нарисовал Мэтью на животе улыбку острием кинжала. Дальгрен покинул дом Чепела довольно бурно, унося с собой в пруд с золотыми рыбками сломанную в запястье левую руку и шторы, висевшие на двери в сад.
Исчез. Весь до последнего дюйма своей прусской злобы.
Но как они скрылись, эти четверо? Все дома усадьбы тщательно обыскали, от подвалов до чердаков. Лес перетряхнули, как старый половик, даже на деревья залезали осмотреться.
Улетели они, что ли, с речного обрыва, как демонические духи? Мэтью считал это маловероятным: потому, в частности, что у Дальгрена крыло сломано. Но даже при этом Дальгрен очень опасен, и мысль о том, что Рипли где-то точит свои спицы, тоже не грела душу.
Вот уже показался двухэтажный особняк из красного и серого кирпича. Фасад украшали многочисленные окна и серый купол наверху с медной крышей. Трубы торчали к небу. Дорожка огибала пруд с лилиями в нескольких ярдах от крыльца, и у его ступеней Мэтью остановил коня.
Входная дверь была открыта. Точнее, ее просто не было — сняли с петель. На ступенях лежало погубленное дождем кресло с желтой обивкой — упало, наверное, с перегруженной телеги, когда отсюда увозили другие ценности. Часть окон была разбита, прямо в дверях валялись фаянсовые осколки большой цветочной вазы, выпавшей из скользких от грязи пальцев. Неподалеку на заросшем сорняками газоне будто силился подняться на сломанных передних ногах дубовый стол — как увечная лошадь, взывающая своим видом к милосердию выстрела. Вытащенных из него ящиков не было нигде видно. Мэтью подумал, что это мог быть стол из кабинета Чепела, уже обысканный Лиллехорном в поисках вещественных доказательств.
Значит, так. Насколько Мэтью мог судить, многие горожане приезжали сюда, влекомые любопытством — и подогретые заманчивыми рассказами «Уховертки», — а уезжали как мародеры, нагрузив седельные сумки и телеги добычей из имения. Их можно понять, если вспомнить богатую обстановку внутри: гобелены, картины, канделябры и люстры, резные столы и кресла и…
Да. Книги.
У Мэтью не было случая посетить библиотеку. А ведь здесь могли остаться книги. В конце концов, кто станет грузить в телегу книги, когда есть персидские ковры и кровати под балдахином?
Он сошел с коня и повел его в поводу к пруду напоить. На краю пруда Данте вдруг шарахнулся, и Мэтью ощутил мерзкий запах, поднимающийся от воды. Наполовину съеденная жужжащими зелеными мухами, там плавала дохлая змея.
Мэтью попятился, привязал Данте к нижней ветке дерева чуть подальше, открыл седельную сумку и скормил коню яблоко. Из кожаной фляги, из которой пил сам, налил воды в ладонь и предложил Данте. Здесь, в тени дома, ощущалась вонь гниющей змеи, как…
Как незримое присутствие профессора Фелла?
Да, имение принадлежало Чепелу, но все предприятие было организовано профессором. Как слышал Мэтью от Грейтхауза, никто, вызвавший гнев профессора Фелла, долго не живет.
Мэтью нарушил его замысел, смешал фишки на игровом столе. Но сказать, что он эту игру выиграл? Нет. Карта смерти с кровавым пальцем, подброшенная ему под дверь, говорила, что игра только начинается, и Мэтью придется заплатить за то, что разозлил профессора.
Он заметил, что рука невольно легла на висящий на поясе пистолет. За открытой дверью не было никакого движения, не слышалось ни единого звука, кроме гудения пирующих мух. Внутри были темнота и разгром, хаос и запустение, маленький уголок Ада на Земле. Но еще и… знание для жаждущего. В книгах, купленных, очевидно, на деньги профессора Фелла.
Мэтью поднялся по ступеням и вошел в дом.
«Существует подпольный мир, который ты себе даже представить не можешь, — говорил ему Грейтхауз. — Занимается он фальшивомонетничеством, подлогами, кражей государственных и частных бумаг, шантажом, похищениями, поджогами, убийствами по найму и вообще всем, что приносит выгоду».
Подошвы Мэтью захрустели по битой посуде. Кажется, чайной. Кто-то сорвал чугунную люстру в прихожей, и пол усыпала каменная крошка с потолка. В глянцевом темном дереве панелей зияли дыры. Кое-где на лестнице были вырваны ступени. Мародеры искали спрятанный клад, подумал Мэтью. Нашли?
Он прошел по главному коридору, где когда-то висели гобелены, а теперь зияли дыры от топора. Интересно, в скольких нью-йоркских домах можно найти вывезенные отсюда вещи? Наверняка теперь Диппен Нэк сидит на горшке, инкрустированном золотом, и вряд ли сам Лиллехорн не преподнес шелковые простыни своей сварливой жене, которую называл Принцессой.
«Эти войны банд, — говорил Грейтхауз, — были жестокими, кровавыми и ничего им не дали. Но за последние пятнадцать лет все сильно изменилось. Появился профессор Фелл — откуда, мы не знаем, — и хитростью, умом и немалым числом снесенных голов объединил эти банды в криминальный парламент».
Мэтью дошел до другой комнаты, справа, где была когда-то дверь, теперь увезенная. Желтый пыльный свет струился через два высоких окна, оба разбитые, и освещал место под светло-синим потолком, где когда-то была стена книг.
После загадочных вопросов или проблем, требующих решения, Мэтью больше всего на свете любил книги. Поэтому созерцать разгромленную библиотеку было для него и огромной радостью, и непереносимым отчаянием. Радостью — потому что почти все книги просто смели с полок, и они валялись кучей на полу. Отчаянием — потому что кто-то бросил с десяток томов в камин, и черные переплеты громоздились там скелетами.
«Его имени не знает никто. Никто даже не знает, мужчина он или женщина, и профессор ли он на самом деле из какого-нибудь университета. Никто никогда не мог указать его возраста или дать какое бы то ни было описание внешности…»
Стоявший в комнате серый диван вспороли ножом и вытащили набивку. Письменный стол казался жертвой пьяницы, вооруженного кузнечным молотом. На стенах остались следы от висевших там картин, и казалось, что кто-то пытался содрать обои, чтобы и следы эти унести. Мэтью подумал, что книги сжигали в камине для света и тепла, значит, дом грабили ночью.
Кто осудит тех, кто желал сюда добраться и взять оставленное? Мэтью знал, что «Уховертка» прославила не только его, но и это имение, и в результате сюда налетели те, кто хотел утащить себе кусочек славы. Или, если уж не получается, вот эту красивую вазу на окно в кухне.
Мэтью попытался оценить ущерб. На стене было семь полок. Имелась стремянка, позволяющая добраться до верхних книг. По бокам каждой полки оставалось по восемь-девять книг, но середину смели на пол, расчищая дорогу к стене жадному топору. Может быть, и не одному, подумал Мэтью. Целому корабельному экипажу, если судить по масштабу разрушений. Значит, недостаточно было вынести мебель, но и сами стены следовало разломать в поисках спрятанных денег. И пусть себе, если хоть что-то нашли. «А мне нужны только книги, сколько поместится в седельных сумках. А потом можно будет осмотреть лес и попытаться понять, как эти четверо сумели так бесследно исчезнуть. А потом на Данте — и прочь отсюда, пока не начало смеркаться».
Он прошел по разгромленной комнате, наклонился и стал изучать брошенные сокровища. Себя он считал вполне начитанным для колониста, но не по меркам Лондона. В Лондоне — ряды книжных лавок, где можно бродить по пролетам и лениво листать новые тома, доставленные утром (по крайней мере так говорит «Газетт»), а для Мэтью единственная возможность находить книги — это копаться в заплесневелых сундуках пассажиров, не переживших переход через Атлантику и потому более не нуждающихся в просвещении. С каждого прибывающего корабля сгружали багаж мертвецов и продавали с молотка. В большинстве случаев все доступные книги покупались жителями Голден-Хилл — не для чтения, а как символ общественного положения. Книги для чайного стола — так это называлось.
И тут Мэтью вдруг нашел золотую шахту книг, которых никогда не читал и о которых даже не слышал. Переплетенные в кожу тома, такие как «Пылающий мир», «Сэр Кортли Найс», «Полександр», «Оно жаждет», «Путешествие пилигрима», «Новая теория земли», «Состояние святости и состояние богохульства», «Развращение времен деньгами», «Король Артур», «Дон Кихот Ламанчский» и «Annus Mirabilis, год чудес 1666». Были книги тощие, как жидкая овсянка, и жирные, как хороший бифштекс. Были тома на латыни и на французском, на испанском и на родном языке. Были религиозные проповеди, романы, исторические труды, философские рассуждения и исследования стихий, планет, Эдема и чистилища и всего, что между ними. Мэтью просмотрел книгу с заглавием «Мстительная любовница» — и у него щеки запылали. Он решил, что такую скандальную книгу в доме держать нельзя, но все же отложил ее, подумав, что к скабрезным вкусам Грейтхауза она больше подойдет.
Нашел исторические романы такие толстые, что пара их в каждую седельную сумку могла бы потянуть Данте спину. Восемь томов «Писем, написанных турецким шпионом» заинтересовали его, и их он тоже отложил в сторону. Когда-то ему случилось насладиться (если здесь уместно это слово) пиром в этом доме, но истинный пир для него был сейчас — когда можно копаться в книгах, разыскивая еще и еще, и даже пот легкой лихорадки выступил у него на лбу, потому что предстояло сделать мучительный выбор, что взять с собой, а что оставить. «Свобода Лондона в цепях»? «Религия с точки зрения разума»? А, да пропади оно пропадом! Хватит с него «Любовь — лотерея, а женщина в ней — приз».
Надо было на фургоне приехать. Он уже выбрал куда больше книг, чем нужно, и теперь придется их перебрать еще раз, чтобы принять окончательное решение. А еще ведь столько книг на полках!
Он встал с пола и пошел к оставшимся доблестным солдатам, что еще стояли перед ним по стойке «смирно».
На третьей полке слева он тут же заметил книгу, которую захотел взять: «Совершенный игрок». Почти прямо над ней стоял другой привлекающий внимание том, с надписью на корешке: «Жизнь и смерть мистера Бэдмена». Взгляд Мэтью скользнул выше, и там на самой верхней полке в левом углу стоял большой том, озаглавленный: «История замков как искусство древнего Египта и Рима». Прямо слюнки потекли, будто перед ним выставка печенья. Чепел был злобным мерзавцем, но если он прочел хотя бы четверть этих книг, то определенно был отлично образованным злобным мерзавцем.
Мэтью подтащил библиотечную стремянку и залез на нее, сперва потянувшись за «Игроком». Проглядел книгу, быстро отложил ее в сторону к другим кандидатам. Дальше он взялся за томик «Человек-глиста», но название ему не понравилось. Потом потянулся к «Истории замков» — пришлось хвататься за нее обеими руками — тяжелая, как чугунная сковорода. Нет, Данте столько не вытянет. Мэтью уже готов был задвинуть книгу обратно, как что-то в ней шевельнулось.
Это было так неожиданно, что он чуть не загремел со стремянки. Ровно держа книгу, Мэтью начал ее открывать и увидел, вздрогнув, что это не книга вообще.
Ящик, замаскированный под книгу. На «Истории замков» висел настоящий замок — там, где полагалось быть обрезу страниц. Крышка не выпирала. Что бы там ни находилось, это не было легковесной литературой. Но где же ключ?
Одному Богу известно. В этом разгроме он мог пропасть навеки.
Мэтью наткнулся взглядом на другую книгу. «Возвышенное искусство логики», гласила золотая вязь заглавия.
«Думай», — сказал себе Мэтью.
«Если бы я это здесь оставил, куда бы я спрятал ключ? Не слишком далеко. Где-нибудь в этой комнате скорее всего. Там, где он будет под рукой».
Мэтью задумался. Если есть запертая шкатулка, замаскированная под книгу о замках, должна же быть в библиотеке книга о ключах, куда можно спрятать ключ? Но такой книги видно не было. Мэтью осмотрел все книги, лежащие на полу. Книги «История ключей» не нашел. Конечно, такая книга, если и была, могла сгореть в камине.
Или нет…
Он просмотрел заглавия ближайших книг — о ключах ничего.
Спустившись с «Историей замков» в руках, Мэтью положил книгу на побитый стол. Единственный ящик висел открытый, и кто-то вылил туда целую чернильницу, превратив содержимое в черную массу бумаги и перьев. Мэтью отошел к дальнему краю книжных полок, где стояли последние уцелевшие. Посмотрел на самую верхнюю полку, на том, который стоял крайним справа точно напротив «Истории замков». Средних размеров книжка, очень старая на вид. Прочесть маленькие стертые буквы на корешке Мэтью не смог.
Но это был подозреваемый. Мэтью тут же подтащил стремянку, залез на нее и взял книгу в руки. Для книги она была очень легкой.
Заглавие, тисненное на поцарапанной коричневой коже, гласило: «Малый ключ Соломона».
Открыв ее, Мэтью убедился, что это действительно когда-то была книга, но страницы в ней были прорезаны очень острым ножом. В вырезанном окошке лежал не малый ключ Соломона, а вполне приличных размеров ключ Чепела. Мэтью испытал прилив радости и возбуждения, который можно было назвать триумфом. Взяв ключ, он закрыл книгу и поставил ее на место. Потом спустился по стремянке.
Вложив ключ в замок, он заметил, что сердце у него рокочет как индейский боевой барабан. Что там внутри? Документ, написанный профессором Феллом? Документ, сообщающий, кто он или где он? Если так, то написан он на камне.
Мэтью повернул ключ. Замок-джентльмен вежливо и коротко щелкнул, и Мэтью поднял крышку.
Может быть, сейчас Фелл достиг пика своих желаний: создал криминальную империю, захватывающую континенты. И акулы помельче — такие же смертоносные в собственных океанах, — собрались вокруг этой большой, и вот так они доплыли даже сюда…
Он смотрел на черный кожаный кисет, занимавший весь ящичек. Узел на завязке был запечатан бумажной печатью, а на ней — какой-то красный штамп.
Большая акула, подумал Мэтью. Может быть, морская метафора Грейтхауза была близка к истине, но не до конца. На печати красовался красный сургучный осьминог, и его восемь стилизованных щупалец раскинулись в стороны, будто готовые схватить весь мир.
Мэтью подумал, что Грейтхаузу было бы очень интересно это увидеть. Подняв кисет, он положил его на стол, и при этом раздался характерный звон монет.
Секунду Мэтью стоял и смотрел на кожаный мешок. Чтобы его открыть, надо сломать печать. Готов ли он к этому? Непонятно. Что-то здесь его пугало, глубоко, до того уровня, где оформляются кошмары. Пусть лучше печать сломает Грейтхауз.
Но Мэтью не убрал кисет обратно в ящик, и не сделал ничего другого — только провел рукой по губам, потому что вдруг они пересохли.
Он знал, что должен принять решение, и оно будет важным. Время уходило. Никогда еще расстояние от этого дома до его собственной жизни в Нью-Йорке не казалось таким огромным.
Он боялся не только сломать печать, но и открыть мешок. Прислушался к тишине. Никого нет, кто подсказал бы, что делать? Дал бы хороший совет, что правильно и что неправильно? Где голоса магистратов Вудворда и Пауэрса, когда они нужны? Нету. Только тишина. Но опять же: это всего лишь бумага? Изображение осьминога, оттиснутое на горячем сургуче? И смотри, сколько времени она уже лежит в этой коробке? Никто за ней не пришел, забыли начисто.
Значит, Грейтхауз тут не нужен, сказал он себе. В конце концов, он, Мэтью, полноправный партнер агентства «Герральд», и есть даже поздравление от Кэтрин Герральд и увеличительное стекло, которые этот факт подтверждают.
Не давая себе времени задуматься, он сорвал печать. Сургучный осьминог треснул и раскрылся. Мэтью развязал шнурок и заглянул в мешок. Глаза у него полезли на лоб, когда солнечный свет из окон коснулся золота и чуть не ослепил Мэтью.
Он взял одну монету и рассмотрел ее внимательней. На аверсе был двойной профиль — Вильгельм и Мария, на реверсе — шит под короной. Дата — 1692. Мэтью взвесил монету на ладони. Две такие он видел за всю свою жизнь, и обе они были изъяты из награбленного у торговца мехами в те времена, когда Мэтью был клерком у Натэниела Пауэрса. Пятигинеевая монета, стоящая на несколько шиллингов больше пяти фунтов, самая ценная монета, отчеканенная в королевстве. И в мешке их… сколько? Трудно считать из-за слепящего блеска. Мэтью вытряхнул мешок на стол, насчитал шестнадцать монет и понял, что перед ним — сумма, превосходящая восемьдесят фунтов.
— Бог ты мой! — услышал он собственный ошеломленный шепот.
А он и правда был ошеломлен — иначе не скажешь. Целое состояние. Сумма, которую даже опытный ремесленник не заработает за год. Столько не заработает и молодой адвокат, тем более молодой решатель проблем.
Но вот она, эта сумма, лежит прямо перед ним.
У Мэтью закружилась голова. Он оглядел разгром в библиотеке, снова посмотрел на полку, где стоял замаскированный ларец у всех на виду. Деньги на всякий случай, понял он. Вот зачем возвращался Лоуренс Эванс, охранник Чепела, когда получил по голове дубинкой Диппена Нэка. Аварийный запас денег, в черном кожаном мешке, запечатанном печатью какого-то подпольного банка или, вероятнее, личной печатью профессора Фелла.
Имение Чепела, но предприятие — Фелла.
Восемьдесят фунтов. И кому же это надо отдать? Лиллехорну? Ну уж! Верховный констебль и его жена даже такую сумму сумеют спустить быстро. Он и без того невыносим, чтобы обогатиться за счет риска Мэтью — а Мэтью определенно рисковал, возвращаясь сюда. Тогда Грейтхауз? Ага, как же. Заберет львиную долю на себя и на агентство, оставив Мэтью объедки. Пойдет эта чушь насчет выкупить Зеда у Ван Ковенховена и сделать из него телохранителя, который Мэтью определенно не нужен.
Так кто же должен владеть этими деньгами?
Тот, кому они больше всего нужны, подумал Мэтью. Тот, кто их нашел. Сегодня день открытия. И заслуженного, весьма заслуженного. Эти деньги можно будет тратить очень долго, если с умом. Но следующий вопрос: как потратить хоть одну монету, не привлекая к себе внимания? Золотые монеты никто в этом городе никогда не видел, кроме как на заносчивых высотах Голден-Хилл.
Когда Мэтью складывал монеты обратно в мешок, у него дрожали руки. Он туго затянул горловину, завязал шнурок. Потом подобрал сломанную печать с осьминогом, смял в кулаке и бросил в черные угли и обгорелые переплеты в камине. Его трясло как в лихорадке, и пришлось успокоиться, опираясь рукой на стену.
Несколько книг он все же выбрал, почти наугад, так, чтобы уравновесить седельные сумки.
Но оказавшись снаружи и упаковав книги, Мэтью вдруг остановился, как упрямая лошадь перед барьером, и деньги паковать не стал. Ведь остался еще тот вопрос, который его сюда привел, и Мэтью понял, что если сейчас уедет, то может и не выбраться другой раз, даже за книгами. Время шло к середине дня, солнце яростно жарило сквозь листву. Оставлять деньги на Данте ему не хотелось — вдруг кто-то сюда приедет? Поэтому он взял их с собой, направившись по дороге к винограднику, конкретнее — к тому месту, где валялся в пыли побитый Чепел.
Он одно время полагал, что Чепел пытался добежать до конюшни. Но действительно ли это было так? При всем, что тут творилось, как мог Чепел надеяться, будто у него останется время седлать и взнуздывать коня? А если Чепел бежал не к конюшне, то куда? К винограднику? В лес?
Мэтью решил отыскать место, где лежал в пыли Чепел, и войти в лес именно там. Отметив по памяти, где это было, он сошел с дорожки, направляясь в наполненный краснеющим светом лес, и сообразил, что надо сосредоточиться, а то он замечтался, гуляя среди грез, как среди красивых картин в золотых рамах.
Он шел среди деревьев и подлеска. Конечно, все здесь было уже обыскано, но Мэтью хотел посмотреть, нет ли в этом лесу чего-то, что не обнаружили при прочесывании. Убежище, спрятанное, как шкатулка в книге. Аварийное укрытие на случай, если придется срочно бежать. А потом, когда опасность минует, можно оттуда вылезти и либо уйти через ворота, либо — что в случае Дальгрена из-за сломанной руки маловероятно, — перелезть через стену.
Это был выстрел наугад, но Мэтью был настроен хотя бы попытаться.
На сей раз это была мирная прогулка по лесу, а не бегство ради спасения жизни, как тогда с Берри. Видны были только деревья и невысокие кусты, пологие подъемы и спуски местности. Мэтью даже стал откидывать в сторону листья и выискивать потайные люки в земле, но безрезультатно.
Впереди показалась лощина. Мэтью вспомнил, как они с Берри бежали по ее краю. Остановившись, он посмотрел вниз. Лощина была крутая, с каменистыми стенами, глубиной футов десять. Если бы он или Берри туда упали, перелом ноги был бы гарантирован.
Вглядываясь в глубину, он подумал, не испугались ли за собственные кости члены поисковой группы? И поэтому не стали спускаться?
Но видны были только камни. Лощина как лощина, в любом лесу такая бывает.
Мэтью шел дальше по краю, но грезы с участием найденных денег вылетели из головы начисто. Его интересовала только лощина, а конкретно — как в нее можно спуститься, не сверзившись на камни.
Лощина чем дальше, тем становилась глубже. Двенадцать-пятнадцать футов до дна, подумал Мэтью. Кое-где тень заполняла ее, как вода пруд. А потом невдалеке перед собой Мэтью увидел нечто вроде ступеней в камне. Или ему показалось? Может, и показалось, но здесь определенно можно спуститься вниз. Покрепче сжав мешок с деньгами, он уже в следующий момент удостоверился, что по этим ступеням можно спуститься, даже когда одна рука занята.
Дальше он пошел по каменистому дну. И ярдов через двадцать, где лощина поворачивала вправо, невольно задержал дыхание, увидев перед собой в стене отверстие футов пять в высоту и достаточно широкое, чтобы туда мог протиснуться человек.
Пещера, подумал Мэтью, сделав все же выдох.
Пригнувшись, он заглянул внутрь. Насколько глубоко она уходит, он понятия не имел. Ничего не разглядишь, сплошная темнота. И все же… все же какое-то движение воздуха ощущалось кожей лица. Дно пещеры, там, где оно было видно, представляло собой слежавшуюся глину, усыпанную листьями.
Мэтью протянул руку и ощутил пальцами движение воздуха. Воздух шел из пещеры.
Нет, не пещеры. Туннеля.
Света нет. Вокруг наверняка змеи. Внутри у них, конечно же, гнездо. Что сделал бы на его месте Грейтхауз? Отступил и никогда не узнал бы правды? Или ринулся бы по-бычьи вперед, очертя голову?
Ладно, змеи ботинок не прокусят. Если только не споткнешься и не упадешь, а так они могут добраться до лица. Он пойдет осторожно, как по крыше Сити-Холла, мобилизовав всю свою храбрость, пока та не опомнилась и не удрала прочь.
Мэтью стиснул зубы, пролез в отверстие, и оказалось, что там можно стоять, пригнувшись. Обрадовался, что деньги по-прежнему держит в руке: если понадобится кому-то хорошо врезать, пригодятся. И тут до него дошло с такой ясностью, что колени подкосились: «Я богат». Губы скривило улыбкой, хотя сердце тяжело колотилось и пот страха выступил на шее. Лихорадочно билась надежда пережить следующие несколько минут, чтобы успеть насладиться богатством. Ощупывая стены рукой и локтем. Мэтью направился в неизвестность.

Часть вторая
ДОЛИНА РАЗРУШЕНИЯ

Глава шестая

— А Мэтью Корбетта жаль, — сказам Грейтхауз. — Такой молодой был. — Он пожал плечами: — Я его и не знал толком. Работали мы с ним всего с июля. Что я еще могу сказать? Лез из любопытства в каждую темную нору — вот и доигрался.
Фургон, запряженный парой лошадей, которые двигались с неспешным достоинством, столь присущим их более чем почтенному возрасту, только что выехал из конюшни в Вестервике. Город стоял у Филадельфийского большака, милях в тридцати от Нью-Йорка. Отличный ухоженный городок с двумя церквями, деревянными и кирпичными зданиями, за которыми открывались поля и сады на землях, отвоеванных у лесов Нью-Джерси. Встречный фермер на телеге с тыквами помахал рукой, и Грейтхауз помахал в ответ.
— Да, — продолжал он, глядя на облака, плывущие белыми корабликами по утреннему небу. — Нехорошо вышло с Мэтью. Так рано ушел — потому что не было у него для собственной зашиты ни здравого смысла, ни телохранителя. — Он покосился на кучера. — Ну как? Годится такая надгробная речь на твоих похоронах?
— Я уже признал, — ответил Мэтью, хлестнув вожжами, чтобы подбодрить лошадей, но те лишь опустили головы ниже, будто моля о милосердии. — Признал, что не должен был идти в одиночку в тот туннель. Сколько еще вы будете играть на этой струне?
— Пока до тебя не дойдет, что ты не готов так по-идиотски рисковать жизнью. И зачем? Что ты хотел доказать? Что ты умнее всех?
— Сейчас чертовски рано для таких разговоров.
И действительно, было всего-то самое начало седьмого утра. Мэтью устал как собака, у него ныли все кости, и он мечтал оказаться где угодно, только не в этом фургоне рядом с Грейтхаузом. Господи, да уж лучше снова в туннеле! Там хоть тихо было. Теперь он знал истинное значение слова «пытка»: ему пришлось ночевать в одном номере с Грейтхаузом на постоялом дворе «Верный товарищ», потому что другие два номера были заняты, и он не успел заснуть до того, как послышался храп, начинающийся пушечным выстрелом и заканчивающийся кошачьим визгом. Далеко за полночь, когда Мэтью кое-как задремал, Грейтхауз вдруг заревел так, что Мэтью чуть не выскочил из кровати от страха за свою жизнь. Даже рассерженный стук в стену из соседнего номера не вызвал Грейтхауза из царства снов. Что злило еще сильнее — гигант никак не оставлял тему туннеля. Опасно то, опасно это, и что еще могло быть, если бы это оказался не туннель, который ведет под имением к реке, а пещера, где можно заблудиться и бродить, пока борода не дорастет до земли. «И что тогда, мистер Корбетт? Громче, пожалуйста, я не слышу».
— Ты прав, — сказал Грейтхауз после короткой паузы, которую Мэтью счел передышкой для перезарядки и теперь ожидал второго залпа. — Действительно рано. На, выпей.
Он передал Мэтью кожаную флягу с бренди, к которой уже приложился с первыми лучами солнца. Мэтью взял ее, глотнул так, что глаза заслезились и глотку обожгло, и вернул владельцу. Грейтхауз заткнул флягу и сунул ее под дощатое сиденье рядом с пистолетом. — Я, пожалуй, не могу сказать, что не поступил бы так же. Но я — это я, у меня опыт есть в таких делах. Ты не подумал привязать к чему-нибудь веревку, чтобы найти обратный путь?
— Очень длинная была бы веревка.
Очень. Этот природный туннель в имении Чепела был, по оценкам Мэтью, длиной почти четверть мили. В какой-то момент он опускался под пугающим углом, но к тому времени уже виднелся свет впереди. Выныривал туннель на речном обрыве среди крупных камней, и можно было найти дорогу в ближайший лес. Очевидно, не все участники веселья у Чепела были посвящены в тайну этого отходного пути, но те четверо, что исчезли, им воспользовались.
— Я не считаю себя умнее всех, — ответил Мэтью на очередную подколку Грейтхауза.
— Считаешь, еще как. Это часть твоего обаяния. Ой, спина болит! Эту кровать следовало бы арестовать за покушение на убийство.
— Вроде вы почти всю ночь отлично спали.
— Иллюзия. Я видел очень дурной сон.
— Правда? Это был сон о войне пушек с котами?
— Что? — нахмурился Грейтхауз. — Да нет, с работой связано. И он мне не понравился.
— Вам снился сон о работе?
— Нет. Сон… ну, смешно звучит, понимаю. — Грейтхауз замялся, снова потянулся за фляжкой и держал ее наготове. — Про этот проклятый зуб.
— Про зуб, — повторил Мэтью.
— Ну да. Зуб Мак-Кеггерса. Который он нам показывал. И чушь нес про Бога и Иова, и монстров, и… — Он вытащил пробку и сделал хороший глоток. — Ну, про все это.
Мэтью ждал, уверенный, что последует продолжение. Снова дернул вожжами, но ни одно копыто быстрее не шевельнулось. Хотя цель была уже недалеко. Их ожидали в общественной больнице врачи — Рэмсенделл и Хальцен.
— Мне снилось, — заговорил Грейтхауз после долгого вдоха, как бы снова включая мозг, — что я вижу то чудовище, которому принадлежал зуб. Зверь этот был размером с дом, Мэтью. Даже больше. Как церковь Троицы или Сити-Холл. И еще больше. Шкура — как чугун, еще дымящийся от жара печи. Голова размером с карету, и она смотрела на меня, Мэтью. Прямо на меня. Зверь был голоден и шел ко мне, и я бросился бежать. — Безумная улыбка расколола его лицо. — Правда, смешно?
Мэтью хмыкнул, но не отрывал глаз от дороги, пока Грейтхауз на него смотрел.
— И он налетел на меня, как… как страшный ветер. Как стихия. Я бежал через поле, и на этом поле лежали мертвецы. Или куски мертвецов. Спрятаться было негде, и я знал, что чудище меня догонит. Знал, и ничего не мог сделать. Вот этими зубами он меня схватит. Полная пасть зубов, Мэтью, сотни. Такой огромный зверь и такой быстрый. Он несся за мной, я ощущал его дыхание и…
Грейтхауз больше ничего не сказал. И наконец Мэтью спросил:
— И вы погибли?
— Наверное, я проснулся. Не помню. Может, во сне я и погиб. Не знаю. Но я тебе скажу, что я знаю. — Он было хотел еще приложиться к фляжке, но передумал, потому что предстояла работа. — Я почти забыл, что такое страх. Не испуг, это другое дело. А вот — страх. Когда знаешь, что у тебя ни одного шанса нет. Вот его я и испытал во сне. Все из-за этого проклятого зуба.
— Тут может быть дело в пироге с угрем. Я же вам говорил, что он не совсем свежий.
— Не в нем дело. Ну, разве что чуточку. В животе малость бурчало, да. Но это задание тоже свою роль сыграло. Не будь так хороша плата, я бы предложил Лиллехорну поискать кого-нибудь другого. В конце концов, пара констеблей справилась бы не хуже.
— Врачи просили, чтобы это были именно мы, — напомнил Мэтью. — А кто еще мог бы? Диппен Нэк? Джайлс Винтергартен? Вряд ли.
— Врачи! — Грейтхауз с силой надвинул коричневую шерстяную шляпу. — Ты знаешь, что я про них думаю и про их дурдом. Ты все еще навещаешь леди, как я понимаю?
— Навещаю. И она поправляется. Сейчас она уже хотя бы знает свое имя и начинает понимать, где находится и что с ней.
— Рад за нее, хотя это не меняет того, что я сказал — насчет содержания здесь, в лесу, шайки психов.
Фургон при всей своей медлительности уже оставил позади Вестервик и двигался по лесной дороге — все по тому же Филадельфийскому большаку, который будет еще так называться все сорок с чем-то миль до этого города. А впереди, в четверти мили справа или чуть дальше, ждет поворот на больницу.
Солнце припекало сильнее, запуская между деревьями желтые и красные щупальца. В свежем прохладном воздухе пели птицы, и утро было чудесным, если не считать нескольких темных туч на западе.
— На что только не вынужден пускаться человек ради золота, — буркнул Грейтхауз почти про себя.
Мэтью не ответил. На что только не вынужден пускаться человек, это уж точно. Для своего богатства Мэтью придумал план действий. Через некоторое время он повезет несколько монет в Филадельфию на пакетботе, и там что-нибудь купит такое, чтобы разменять пятифунтовые монеты на деньги помельче. Можно даже под чужим именем. И никому в Нью-Йорке не надо знать о его внезапном богатстве. Тем более что никого это и не касается. Он чуть не погиб в этом имении. Так не заслужил ли он награду за то, через что пришлось пройти? Сейчас деньги спрятаны у него в доме — не то чтобы кто-то собирался взламывать в его двери замок, но Мэтью было спокойнее знать, что все золотые монеты засунуты в солому матраса.
Сегодня среда. Утром вторника в номер седьмой по Стоун-стрит прибежал мальчишка-рассыльный с приглашением Мэтью и Грейтхаузу спешно прибыть в кабинет Гарднера Лиллехорна в Сити-Холле, поскольку у верховного констебля к ним срочное дело. На что Грейтхауз ответил, что ни его, ни Мэтью нельзя звать как скотину с пастбища и что если у Лиллехорна есть к ним дело, то пусть приходите ним на Стоун-стрит.
— Мне кажется, вы испытываете судьбу, так обращаясь с Лиллехорном, — сказал Мэтью, когда посыльный ушел прочь.
Взяв веник, он стал подметать пол, потому что такова была его обязанность. Богатый он там или не богатый, но следить за чистотой возле собственного стола необходимо.
— Ты думаешь? А что он мне может сделать?
— У него свои методы. И свои связи.
Мэтью смел пыль в деревянный совок, который впоследствии опустошался в одно из двух окон, открывающих вид на Нью-Йорк к северу, за широкую реку, на бурые обрывы и золотые холмы Нью-Джерси. — Вы довольно бесцеремонно обошлись с ним в «Петушином хвосте». Я все еще поражаюсь, что мы не оказались за решеткой, потому что при всем, что было сказано и сделано, мы все же нарушили закон.
— Еще как. Но не переживай, Лиллехорн ничего никому из нас не сделает. И уж тем более не сунет меня туда, где от меня не будет пользы.
— Не будет пользы? — Мэтью перестал подметать и посмотрел на Грейтхауза, который откинулся в кресле, положив свои большие ботинки — пыльные ботинки — прямо на стол. — В смысле? — Грейтхауз не ответил, только постучал себя пальцем по подбородку, и Мэтью вдруг понял. «У меня есть дело», — сказал Грейтхауз утром в пятницу там, на Нассау-стрит. — Вы сейчас над чем-то дня него работаете!
— Работаю.
— На него как на верховного констебля? Или как на частное лицо?
— На частное лицо. Как на любого человека с улицы, который пришел бы в прошлый понедельник к Салли Алмонд, предложил угостить меня завтраком и потом попросил бы об услуге. Я ему сказал, что услуги стоят денег, и чем больше услуга, тем больше сумма. Мы договорились об услуге среднего размера.
— И в чем же эта услуга состояла?
— Состоит. Я сейчас над ней работаю, и ответа пока нет. — Грейтхауз нахмурился. — И вообще не понимаю, зачем я должен тебе о ней рассказывать? Ты мне говорил о своей поездке к Чепелу, которая могла бы оказаться для тебя последней? Даже и не подумал. Знаешь что тогда? Вот придет сюда Лиллехорн, и ты ему расскажешь про туннель. Или ты бережешь рассказ для Мармадьюка и очередного выпуска «Уховертки»?
— Я не затем туда ездил.
Грейтхауз посмотрел на него стальными глазами:
— Ты в этом полностью уверен?
Мэтью собирался ответить утвердительно, но у его решимости вышибло дно. А и правда, уверен ли он? Собирался ли он рассказать Мармадьюку, дав ему гвоздь для очередной серии статей? Ну нет, конечно, нет! Но… а чуть-чуть?
Мэтью стоял, окруженный сверкающими на солнце пылинками. А может быть, вот на то самое чуть-чуть, не хочется ему больше быть просто Мэтью Корбеттом, бывшим клерком магистрата, который стал решателем проблем, а хочется ему плюс к богатству еще и славы? Похоже, что слава может быть крепким напитком, как яблочный бренди у Скелли, и так же лишать человека рассудка. Похоже, что она подчиняет себе человека, и утратив ее, он становится слабовольным и безнадежным, как любой дешевый пьяница. Не потому ли — хоть отчасти не потому ли? — он поехал в имение?
Нет. Ну вот ни капли нет.
Но несколько дней назад он мог бы подумать, если бы нашел мешок золотых монет, кому об этом сказать перво-наперво? Берри? Она ведь с ним пережила это испытание, разве не должна она разделить с ним награду? Нет, нет, все это сложно. Очень сложно, и надо будет подумать об этом позже, с ясной головой, когда не будет этой пыли в воздухе, от которой все время хочется чихнуть.
— Жалею, что рассказал вам, — ответил он Грейтхаузу голосом столь же стальным, сколь взгляд его собеседника.
— Зачем тогда ты это сделал?
Мэтью чуть не сказал ему. Может быть, он полез в туннель, чтобы доказать себе собственную храбрость, раз и навсегда, или просто решил, что Грейтхауз одобрил бы его решение идти вперед и довериться инстинкту. Но минута ушла, и Мэтью ничего этого не сказал, а ответил:
— Чтобы вы знали, что телохранитель мне не нужен.
— Это ты так считаешь. А насколько знаю я, Зед мог бы принести пользу нам обоим, если бы удалось его как следует обучить. Чертовски будет обидно, если этому человеку до конца дней придется таскать бревна. — Он помахал рукой, предупреждая ответ Мэтью: — Только не начинай сейчас. Мне нужно пойти куда-нибудь выпить.
Мэтью снова стал подметать, подумав про себя, что некоторые тайны лучше не трогать.
Не прошло и получаса, как взрывом солнечного света явился Гарднер Лиллехорн — в желтом костюме, желтых чулках и желтой треуголке, украшенной небольшим синим пером. Но, когда он прошагал к столу Грейтхауза, расположение духа у него было отнюдь не солнечное и лицо его напоминало особо мрачную тучу. На стол Грейтхаузу он положил конверт, запечатанный серым сургучом.
— Вы просили официального задания, — сказал он и бросил быстрый взгляд на Мэтью. — Вы оба.
— Какого официального задания?
Грейтхауз взял конверт, посмотрел на печать и стал ее вскрывать.
Лиллехорн остановил его руку черной лакированной тростью:
— Конверт должен оставаться запечатанным, — произнес он, — пока вы не примете арестованного. Получив его в свое распоряжение, вы должны будете прочесть содержимое конверта ему и свидетелям в качестве формальности… — он поискал слово, — акта официальной передачи.
— Держите свои конечности при себе, — предупредил Грейтхауз и отвел трость в сторону. — Что за арестованный и где он находится?
— Посыльный от двух докторов сказал, что вы знаете. Он прибыл в мой кабинет вчера. У меня для вас подготовлен фургон в конюшне Вайнкупа — это лучшее, что я могу вам предложить. Цепи там же, в фургоне, вот ключ. — Он полез в карман головокружительно желтого костюма и извлек указанный предмет, каковой также положил на стол перед Грейтхаузом.
— А что еще за два доктора? — Грейтхауз посмотрел на Мэтью. — Ты хоть понимаешь, о чем идет речь?
Мэтью понимал, но не успел ничего сказать, как заговорил Лиллехорн, явно желая поскорее скинуть с себя это неприятное дело.
— Рэмсенделл и Хальцен из общественной больницы для душевнобольных колонии Нью-Джерси. Возле Вестервика. Вам она, конечно, известна. Прибыл ордер на изъятие. Констебль, представляющий корону, прибудет на «Эндуранс» к концу месяца, чтобы поместить его в тюрьму. Я хочу, чтобы ботинки арестанта были на ближайшем же корабле, отплывающем в Англию, и скатертью ему дорога.
— Погодите, погодите! — Грейтхауз встал с места с конвертом в руке. — Это вы про того психа, что мы видели там в окне? Этого… как его зовут, Мэтью?
— Его зовут Тиранус Слотер, — ответил за него Лиллехорн. — Разыскивается за убийства, грабежи и иные преступления, о чем и говорится в этом вот ордере на передачу. Посыльный сказал, что врачи уже сообщили вам о факте, что Слотера переведут из больницы в тюрьму Нью-Йорка, где он и будет ожидать констебля Короны. Ну вот, это время и настало.
Мэтью вспомнил первое появление свое и Грейтхауза в Вестервикской больнице, когда они работали по делу Королевы Бедлама. Два врача, управляющие этой больницей, представили их тогда заключенному, сидящему за зарешеченным окном. Его прислали сюда почти год назад из квакерской больницы в Филадельфии. Квакеры выяснили, что он был в Лондоне цирюльником и замешан в дюжине убийств. «Осенью мы ожидаем письма с инструкцией передать его в нью-йоркскую тюрьму, где он будет ждать отправки в Англию. Если дело с Королевой пройдет хорошо, можно будет рассмотреть вопрос о вашем найме для транспортировки мистера Слотера в Нью-Йорк».
Грейтхауз подался вперед с той яростной усмешкой, которая у Мэтью вызывала тревогу, потому что она могла означать намерение перейти от слов к делу.
— Вы с ума сошли? У вас нет права являться сюда и отдавать приказы!
— Сейчас вы увидите, — ответил Лиллехорн спокойным голосом, оглядывая помещение и презрительно шевеля ноздрями, — что приказы вам отдаю не я. Узнаете ли вы печать губернатора лорда Корнбери?
Грейтхауз глянул на печать и бросил конверт на стол.
— Для меня она ничего не значит.
— Ваши друзья-врачи получили два письма, оба от констебля Короны. В одном велено подготовить заключенного к перевозке. Второе должно было быть представлено лорду Корнбери, дабы он для этой перевозки выделил наилучших людей из всех возможных. По крайней мере так он меня проинформировал, сваливая на меня это дело. О назначении вас обоих особо просили Рэмсенделл и Хальцен. Так что… вот так.
— Мы — частное предприятие! — заявил Грейтхауз, упрямо выставив подбородок. — Ни город, ни колония Нью-Джерси нам не начальники. А лорд Корнбери — тем более.
— А, да. Вопрос о том, кто ваш начальник. — Лиллехорн полез в карман и вытащил коричневый мешочек, завязанный кожаным шнурком. Встряхнул, чтобы звякнули монеты. — Вот мистер Трифунта. Вы знакомы?
Мэтью сумел удержать рот закрытым.
— В этом пакете — официальные бумаги на передачу, — продолжал Лиллехорн. — Они требуют подписи вас обоих и обоих врачей. После того как вы примете заключенного, врачи согласны уплатить вам два фунта дополнительно. Как у вас с арифметикой, сэр?
Грейтхауз фыркнул:
— Сильно же они хотят от него избавиться! — Он замолчал, голодным глазом глядя на мешочек с монетами. — Значит, он опасен. Нет, я не уверен, что пяти фунтов хватит за такую работу. — Он мотнул головой. — Пошлите своих констеблей. Их с полдюжины за эту работу ухватится.
— Мои констебли, как указывал ранее мистер Корбетт, не совсем подходят для столь ответственного задания, требующего определенных качеств. В конце концов, вы же так гордились, что вы профессионалы? — Он дал этому слову отзвучать в воздухе и только потом продолжил: — И вы действуете, исходя из ошибочного предположения, что это просьба от лорда Корнбери. Вы могли бы уже понять, что он желает… как бы это сказать? — проявить себя в глазах своей кузины, королевы. Я хочу проявить себя в глазах лорда Корнбери. Именно так обстоят дела, вам понятно?
— Пять фунтов — мало, — сказал Грейтхауз, вложив в голос определенную силу.
— За два дня работы? Бог ты мой, сколько же вам теперь платят? — Лиллехорн отметил про себя стоящий в углу веник. — Жалкий такой кабинет, который можно случайно вымести с мусором. Лорд Корнбери может повесить замок на любую дверь по своему выбору, Грейтхауз. Я бы на вашем месте — слава Богу, что я не на нем, — с радостью принял бы эту более чем щедрую плату и подумал, что лорд Корнбери может быть вам полезен — если подойти к нему с нужной стороны.
— А у него она есть?
— Можно найти. И если вы сделаете ему одолжение, то он когда-нибудь сможет сделать одолжение вам.
— Одолжение, — задумчиво пробормотал Грейтхауз и прищурился.
— Два дня работы. Если выедете через час, успеете добраться до Вестервика засветло. — Лиллехорн принялся внимательно рассматривать серебряную львиную голову, украшающую его трость. — Вы будете отсутствовать недолго и не упустите, м-м-м… никаких возможностей для своего дела.
Это, как Мэтью понял, было упоминание о работе, выполняемой сейчас Грейтхаузом для его загадочного клиента.
Еще через минуту Грейтхауз вернулся из своих ментальных странствий и сказал:
— Не нравится мне идея туда возвращаться, в больницу, со всеми этими психами. А как ты, Мэтью? — А как он? Что он мог сказать? Мэтью промолчал и пожал плечами. — Деньги могут нам пригодиться. И расположение лорда Корнбери — тоже дело неплохое. Скажите, Лиллехорн: вы его когда-нибудь видели в мужской одежде?
— Да. К сожалению, в ней он так же… сожалителен.
Грейтхауз кивнул, потом сказал:
— Да, цепи.
— Простите?
— В цепях не должно быть ржавых звеньев.
Их и не было. Прочные кольца и цепи лежали сейчас в джутовом мешке у заднего борта фургона. Мэтью свернул на ответвление с Филадельфийского большака, идущее через рощу, и впереди увидел три дома общественной больницы.
Место тут было тихое, птицы пели в ветвях, шептал легкий ветерок. Но Грейтхауз сидел напряженно, отвернувшись от зданий, будто не желая думать, что там за стенами. Второе и самое крупное здание, сложенное из тесаных камней и напоминающее амбар или зал заседаний, содержало почти всех узников, кроме тех, что жили в третьем здании — беленом доме с окнами в сад. Некоторые окна второго дома были закрыты ставнями, другие открыты, но забраны решетками, и оттуда смотрели люди, разглядывая подъезжающий фургон. Пасторальную тишину разорвал чей-то вопль, его подхватил другой, более пронзительный голос.
— Кажется, приехали, — сухо заметил Грейтхауз, теребя пальцы. Мэтью из прошлого опыта знал, что это заведение — пусть даже хорошо и гуманно управляемое двумя докторами, — заставляет Грейтхауза подобраться, как кошку на ковре из бритв.
Он остановил упряжку перед первым зданием, выкрашенным белой краской и казавшимся самым обыкновенным. Пока он вылезал, чтобы напоить лошадей, открылась дверь и вышел плотный мужчина в темно-коричневом костюме и жилете. Он приветственно поднял руку, одновременно вынимая глиняную трубку из зубов.
— Здравствуйте, джентльмены! — сказал доктор Кертис Хальцен, седовласый, в очках на горбатом носу. — Кажется, настал наконец этот день.
Грейтхауз что-то буркнул, но Мэтью не понял что да и вряд ли хотел бы понять.
— Джейкоб! — позвал Хальцен, и из дома вышел человек в серой одежде и кожаном коричневом жилете. — Будь добр, пригласи сюда доктора Рэмсенделла. И сообщи ему, если не трудно, что конвой прибыл.
— Да, сэр. — Джейкоб кивнул и широким шагом направился по тропе к Мэтью, которого видел еще в первое посещение. Внезапно он замер перед лошадиной колодой и сдавленным голосом спросил у Мэтью: — Вы приехали забрать меня домой?
На левом виске у него была огромная вмятина, на правой щеке начинался старый извилистый шрам, уходящий через впадину на голове, где больше не росли волосы. Взгляд ярко блестящих глаз устремился на Мэтью с жалобной надеждой. Рэмсенделл говорил, что с Джейкобом произошел несчастный случай на лесопилке и ему никогда больше не жить «там, снаружи», как назвал это доктор, с женой и двумя детьми.
Поняв, что Хальцен не собирается отвечать вместо него, Мэтью произнес сочувственно:
— Боюсь, что нет.
Джейкоб пожал плечами, словно ничего другого не ждал, но — быть может — в глазах у него мелькнула боль разочарования.
— Ничего страшного, — сказал он с кривой улыбкой. — Я в голове музыку слышу.
И, пройдя по дорожке ко второму зданию, вытащил из-под жилета ключи, открыл тяжелую деревянную дверь и исчез внутри.
— Очень уж вольно вы с ключами обращаетесь, — заметил Грейтхауз, вылезая из фургона. — Не удивлюсь, если все ваши психи в один прекрасный день сбегут в лес. Что вы тогда делать будете?
— Приведем их обратно. — Хальцен затянулся трубкой и выдохнул в сторону Грейтхауза клуб дыма — это была не первая их словесная стычка. — Из них мало кто убежит. Похоже, вы не понимаете, что почти все наши пациенты — дети.
Грейтхауз достал из светло-коричневого сюртука конверт и показал его, не выпуская из рук:
— Вот это мне подсказывает, что как минимум один из них не слишком похож на ребенка. Мы с вами должны подписать эти бумаги.
— Тогда заходите.
Мэтью привязал лошадей к коновязи, отпустил тормоз и прошел за Хальценом и Грейтхаузом в первое здание, где были кабинеты врачей и приемная. Внутри имелись два письменных стола, стол для заседаний, шесть стульев, картотечный шкаф и заставленные книгами полки. Пол покрывал зеленый шерстяной половик. Хальцен закрыл входную дверь и жестом пригласил всех к столу, где находилось перо с чернильницей. Другая дверь в задней стене вела в помещения, где Мэтью по первому визиту помнил осмотровую и место хранения лекарств и медицинских инструментов.
— Давайте бумаги, — сказал Хальцен.
Грейтхауз сломал печать лорда Корнбери. В пакете лежала связка из трех официальных документов, какие Мэтью видал в годы работы клерком у магистрата Пауэрса. Грейтхауз нашел документ и копию, на каждой из которых должны были стоять четыре подписи, Хальцен бегло их просмотрел, подписал каждый, потом Мэтью добавил свои подписи. Грейтхауз обмакнул перо и тоже расписался на копии, как вдруг распахнулась входная дверь. У Грейтхауза дрогнула рука — подпись превратилась в росчерк.
Пациент — будущий узник — вошел в комнату, сопровождаемый доктором Дэвидом Рэмсенделлом и держащимся на расстоянии Джейкобом.
Мэтью показалось, что в комнате стало холодно.
— Хм! — сказал вновь прибывший с холодным презрением. Он посмотрел на бумаги о передаче, и особенно внимательно — на три уже стоявшие там подписи. — Меня передают как обыкновенного преступника? Стыд и срам.
Грейтхауз с каменным выражением лица посмотрел ему в глаза.
— А ты и есть обыкновенный преступник, Слотер.
— О нет, сэр, — ответил тот с едва заметной улыбкой и насмешливым поклоном. Руки Слотера были связаны впереди кожаными манжетами с висячим замком. — Ничего обыкновенного во мне нет, сэр. И я буду очень вам признателен, если отныне вы будете ко мне обращаться, как подобает воспитанному джентльмену: «мистер Слотер».
Никто не засмеялся. Никто — кроме самого Слотера, посмотревшего на Мэтью, на Грейтхауза, снова на Мэтью светло-голубыми глазами. В глотке его зарождался медленный, глубокий смех, похожий на ритм похоронного колокола.

Глава седьмая

— Очень рад, что ты так хорошо умеешь себя веселить, — заметил Грейтхауз, когда стих гулкий смех Слотера.
— У меня колоссальный опыт себя веселить. И в квакерском учреждении, и в этой достойной гавани у меня было немало времени для самых забавных мыслей. Я благодарен за ваше внимание, мистер…
Слотер шагнул к столу с явным намерением посмотреть на подпись Грейтхауза, но тот быстро убрал оба листа.
— «Сэра» будет достаточно, — сказал он.
Слотер улыбнулся и снова коротко поклонился.
Но прежде чем высокий, худой и бородатый доктор Рэмсенделл взял перо у Грейтхауза, чтобы поставить подпись, Слотер резко повернулся к Мэтью и произнес непринужденно и дружелюбно:
— А вот вас я помню прекрасно. Доктор Рэмсенделл назвал ваше имя у меня под окном. — Секундное размышление. — Корбетт, верно?
Мэтью кивнул вопреки собственному желанию. Что-то было в голосе Слотера такое, что вынуждаю его ответить.
— Вспоминаю тогдашнего молодого денди. Еще больший денди сейчас.
И это было правдой. Следуя привычке быть джентльменом из Нью-Йорка всюду, даже в дороге, Мэтью надел один из новых сюртуков от Бенджамена Оуэлса — темно-бордовый, того же цвета, что и жилет. На лацканах и манжетах — темный бархат. Безупречные белая рубашка и галстук, новые черные ботинки, черная треуголка.
— Несколько разбогатели, я вижу, — сказал Слотер. Его лицо было у Мэтью прямо перед глазами. Подмигнул и добавил почти шепотом: — Рад за вас.
«Как описать неописуемое?» — подумал Мэтью. Физический облик — достаточно просто: широкое лицо Слотера сочетало в себе черты джентльмена и грубияна. Лоб слегка выдавался над густой соломенной массой бровей, нечесаные спутанные волосы — того же цвета, разве что чуть с примесью рыжего, на висках начинающие седеть. Густые усы — тот же соломенный цвет, но с сероватым оттенком. С июля, когда Мэтью его видел, Слотер успел отпустить бороду, будто составленную из бород разных людей: клок темно-каштановый, клок рыжий, каштановый посветлее, под полной нижней губой чуть-чуть серебра, а над подбородком — угольно-черный мазок.
Он был не таким крупным, как Мэтью помнилось. Большая бочкообразная грудь, плечи, раздувающие серо-пепельную больничную одежду, но руки и ноги казались почти тощими. Ростом примерно с Мэтью, но стоял согнувшись, что свидетельствовало об искривлении позвоночника. Но руки — руки Слотера были предметом, достойным особого внимания. Неестественно крупные, с длинными узловатыми пальцами, ногти черные от въевшейся грязи, неровные и острые как кинжалы. Очевидно было, что Слотер либо отказывался от воды и мыла, либо ему уже давно не предлагали такого удовольствия: чешуйчатая кожа стала такой же серой, как одежда, идущий от него запах вызывал мысли о разлагающейся падали в болотной грязи.
При всем при том у Слотера был длинный аристократический нос с узкой переносицей и ноздрями, изящно раздувавшимися, будто ему невыносима вонь собственного тела. Большие глаза, светло-синие, холодные, но не без юмора, поблескивали иногда, как далекий красный сигнальный фонарь, и нельзя было не заметить светящийся в них ум, когда они бросали быстрые взгляды, вбирая и оценивая впечатления.
А вот то, что описать трудно, подумал Мэтью, это исходящее от него полнейшее спокойствие, абсолютное безразличие ко всему, что делается в этом помещении. С одной стороны, полное ощущение, что ему на все это наплевать, с другой стороны — он излучал уверенность. Пусть ложную, учитывая все обстоятельства, но столь же сильную, как исходящий от него смрад. Выражение одновременно и силы, и презрения, и уже от одного этого у Мэтью нервы напряглись. В первый раз, когда Мэтью увидел этого человека, ему показалось, что он смотрит в лицо Сатаны. Сейчас, хотя Слотер явно был более — как в тот июльский день сказал Рэмсенделл, «хитер, нежели безумен», — он выглядел всего лишь человеком из плоти и крови, костей и волос. И грязи. В основном из волос и грязи, если судить по виду. В цепях ржавых звеньев не было. День предстоит трудный, но вряд ли невыносимый. Впрочем, последнее зависит от направления ветра.
— Отойдите, пожалуйста, — сказал Рэмсенделл и подождал, пока Слотер выполнит указание. Потом шагнул вперед подписать документы.
Хальцен попыхивал трубкой, будто стараясь наполнить комнату едкими облаками каролинского табака, а Джейкоб стоял у порога, глядя настолько внимательно, насколько может быть внимательным человек, лишенный части собственного черепа.
Рэмсенделл подписал документы.
— Джентльмены! — обратился он к Грейтхаузу и Мэтью. — Я благодарен за вашу помощь в этом деле. Уверен, вы знаете, что мы с Кертисом ручались перед квакерами своей честью и словом христиан, что наш пациент… — он замолчал, отложил перо и исправился: — что ваш узник доедет до Нью-Йорка живым и здоровым.
— Какой-то он и так не очень здоровый, — заметил Грейтхауз.
— И все же вы понимаете, джентльмены, и я уверен, что понимаете, будучи честными гражданами, что мы не одобряем насильственных решений, и если мистер Слотер… доставит вам неудобства в пути, я надеюсь…
— Не беспокойтесь, мы его не убьем.
— Очень утешительно это слышать, — сказал Слотер.
Грейтхауз не отреагировал. Он взял третий лист пергамента:
— Я должен прочесть вслух ордер о передаче. Насколько я понимаю, это необходимая формальность.
— Ой, прочтите! — сверкнул зубами Слотер.
— Дня сего июля третьего, лета Господня одна тысяча семьсот второго, — начал читать Грейтхауз, — подданный Ее Величества Тиранус Слотер имеет быть извлечен из своего нынешнего места пребывания и доставлен в Комиссию Мирового Суда Ее Величества по городу Лондону и графству Мидлсекс, в Зал Правосудия Олд-Бейли, дабы предстать перед Судьями ее Величества в связи с убийствами, возможно, совершенными неким Тодом Картером, цирюльником на Хаммер-аллее, в период с апреля 1686 года по декабрь 1688 года, где последним жильцом обнаружены под полом погреба кости одиннадцати взрослых и одного ребенка… — Грейтхауз посмотрел на Слотера холодным взглядом: — Ребенка?
— Мне же нужен был мальчишка-подручный?
— Вышеназванный подозреваемый, — продолжил читать Грейтхауз, — также обвиняется в причастности к исчезновению Энни Янси, Мэри Кларк и Сары Гольдсмит и грабеже домов их семейств в период с августа 1689 года по март 1692 года, под именами графа Эдварда Баудивайна, лорда Джона Флинча и… — он запнулся: — графа Энтони Лавджоя?
— Я был тогда настолько моложе, — сказал Слотер, слегка пожав плечами. — Живое воображение юности.
— То есть ты ничего этого не отрицаешь?
— Я отрицаю, — прозвучал спокойный ответ, — что я обыкновенный преступник.
— Подписано Достопочтенным Сэром Уильямом Гором, Рыцарем-Лорд-Мэром города Лондона, засвидетельствовано Достопочтенным Сэром Салтиеэлем Ловелом, Рыцарем-Рекордером вышеназванного города, и Достопочтенным Джоном Дрейком, Констеблем Короны.
Грейтхауз передал пергамент Рэмсенделлу — тот принял его, как дохлую змею, и сказал Слотеру:
— Похоже, твое прошлое тебя догнало.
— Увы, я в ваших руках. Но смею полагать, вы накормите меня хорошим завтраком перед отъездом?
— Минуточку, — вдруг произнес Мэтью, и оба врача немедленно повернулись к нему. — Вы говорили, квакеры выяснили… что мистера Слотера ищут в Лондоне. Как это стало известно?
— Он был доставлен к нам в августе прошлого года примерно в таком вот виде. Где-то через неделю один из врачей квакеров уехал по делам в Лондон и прибыл туда в ноябре. Там тогда все говорили о найденных в доме на Хаммер-аллее месяц назад скелетах. — Рэмсенделл вернул ордер на передачу Грейтхаузу и вытер ладони о штаны. — Нашлись свидетели, описавшие внешность Тода Картера, и это описание опубликовали в газетах. Кто-то связал описание с именем лорда Джона Флинча, у которого была так называемая лоскутная борода. Это была очень популярная в те времена история в «Газетт».
— Помню, я об этом читал, — кивнул Мэтью. Он раздобывал экземпляры «Газетт» у приезжающих пассажиров, то есть читал их как минимум через три месяца после выхода.
— Врач узнал описание Картера и обратился к констеблю Короны. Но, как я уже сказал, Слотер к тому времени находился у нас. Он был слишком… слишком буен, чтобы держать его у квакеров.
— Можно подумать, вы лучше, — фыркнул Грейтхауз. — Я бы его каждый день кнутом порол.
— Говорят о тебе в твоем присутствии так, будто ты пятно на обоях, — заметил Слотер, ни к кому не обращаясь.
— А почему он вообще оказался в учреждении у квакеров? — спросил Мэтью.
— Он, — заговорил Слотер, — был там, потому что его арестовали на Филадельфийском большаке за разбой. Он решил, что ему не подходит заключение в мрачной квакерской тюрьме, и потому он — бедный заблудший дурачок — должен натянуть на себя личину сумасшедшего и лаять собакой, что и проделал перед судом дураков. Таким образом, он, к своему удовлетворению, был помешен в академию безумцев на… сколько же это вышло? Два года, четыре месяца и двенадцать дней, если его математические способности не подвели его.
— Это еще не все, — добавил Хальцен, выпуская табачный дым. — Он четыре раза пытался удрать из квакерского учреждения, избил двух других пациентов и чуть не откусил палец доктору.
— Он мне зажал рот рукой. Невероятная грубость.
— Здесь Слотер ничего такого не пытался делать? — спросил Грейтхауз.
— Нет, — ответил Рэмсенделл. — На самом деле, пока мы не узнали о Тоде Картере, он так себя хорошо вел, что ему даже позволили работать, за что он отплатил черной неблагодарностью, попытавшись задушить бедную Марию там, в красном сарае. — Доктор показал в сторону дороги, ведущей к хозяйственным постройкам за больницей, которую Мэтью помнил по прошлым посещениям. — Но его вовремя поймали и наказали должным образом.
Грейтхауз презрительно скривился:
— Это как? Отобрали у него душистое мыло?
— Нет, подвергли одиночному заключению до тех пор, пока не решим, что его можно выпустить к остальным. Там он пробыл всего несколько дней, когда вы видели в окне его лицо. Но тут к нам приехали от квакеров, которые получили письмо от своего врача из Лондона на мое имя, объясняющее ситуацию. После чего его держали отдельно.
— Похоронить его надо было отдельно, — подытожил Грейтхауз.
Мэтью смотрел на Слотера, хмуря лоб, будто его беспокоили другие вопросы.
— У вас есть жена? Или какие-нибудь родственники?
— Оба ответа отрицательны.
— Где вы жили до ареста?
— То здесь, то там. Больше там.
— А работали где?
— На дороге, мистер Корбетт. Мы с моим партнером отлично действовали и неплохо жили собственным проворством и богатством путешественников. Да упокоит Господь душу Уильяма Рэттисона.
— Его сообщник, — пояснил Хальцен, — был убит при последней их попытке ограбления. Видно, даже у квакеров кончается терпение, и они в один из дилижансов от Филадельфии до Нью-Йорка посадили вооруженных констеблей.
— Скажите, — обратился Мэтью к Слотеру, — вам с Рэттисоном случалось убивать, когда вы… жили собственным проворством?
— Никогда. Ну, случалось мне или Рэтси дать кому-нибудь по голове, кто начинал невежливо разговаривать. Убийства не входили в наши намерения — в отличие от денег.
Мэтью потер подбородок. Что-то все же его в этом во всем беспокоило.
— И вы решили лучше поселиться до конца дней в сумасшедшем доме, чем предстать перед судьей и выслушать приговор… скажем, клейма на руку и три года тюрьмы? Это потому что вы считали, будто из сумасшедшего дома сбежать легче? И почему сейчас вы так охотно покидаете его, не пытаясь даже отрицать обвинения? В конце концов, тот квакерский врач мог ошибиться?
На губах у Слотера снова мелькнула улыбка — и медленно погасла. Отстраненное выражение глаз так и не изменилось.
— Дело в том, — произнес он, — что я никогда не лгу людям, которые не дураки.
— То есть людям, которых нельзя одурачить, — буркнул Грейтхауз.
— Я сказал, что хотел сказать. И в любом случае меня отсюда вывезут, доставят на корабль и отправят в Англию. Я предстану перед судом, меня опознают свидетели, заставят показать могилы трех очень красивых, но очень глупых барышень и вывесят под гогот толпы на виселице — в любом случае. Так зачем же мне не быть правдивым и марать свою честь перед такими профессионалами, как вы?
— А не в том ли дело, — предположил Мэтью, — что вы полностью уверены в том, что сбежите от нас по дороге? Даже от таких профессионалов, как мы?
— Это… это мысль. Но, дорогой мой сэр, не осуждайте ветер за желание дуть.
Грейтхауз вложил ордер на передачу и копии обратно в конверт.
— Мы его забираем, — произнес он довольно мрачно. — Остался вопрос денег.
— Вечный вопрос, — быстро вставил Слотер.
Рэмсенделл подошел к столу, выдвинул ящик и достал матерчатый мешочек.
— Два фунта, насколько я помню. Пересчитайте, если угодно.
Мэтью видел, что у Грейтхауза было большое искушение именно так и поступить, когда мешочек лег ему на ладонь, но желание как можно быстрее покинуть сумасшедший дом оказалось сильнее.
— Нет необходимости. На выход! — скомандовал он заключенному и показал на дверь.
Когда они шли к фургону — первым Слотер, за ним Грейтхауз, дальше Мэтью и два доктора, — из окон центрального здания послышались вой и улюлюканье. К решеткам прижались бледные лица. Грейтхауз не сводил глаз со спины Слотера. И вдруг невесть откуда взявшийся Джейкоб зашагал рядом с Грейтхаузом, с надеждой спрашивая:
— Вы приехали отвезти меня домой?
Грейтхауз на секунду заледенел. Мэтью у него за спиной тоже сам почувствовал, как замер.
— Милый мой Джейкоб, — ответил Слотер ласковым сочувственным голосом, и красная искорка мелькнула у него в глазах. — Никто не приедет отвезти тебя домой. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Ты до конца дней своих останешься здесь и умрешь в этих стенах. Потому что, милый мой Джейкоб, все тебя забыли и никто никогда за тобой не приедет.
Джейкоб со своей обычной полу-улыбкой ответил:
— Я слышу у себя в голове…
И тут что-то дошло до него, кроме музыки, потому что улыбка его треснула, словно череп в тот роковой день несчастья. В расширенных глазах отразился ужас, будто Джейкоб снова увидел летящее на него лезвие двуручной пилы и знал уже, что увидел слишком поздно. Рот у него раскрылся, застывшее лицо побледнело, как у тех, кто вопил за решетками. В тот же миг доктор Хальцен оказался рядом, положил руку ему на плечо, обнял и сказал почти на ухо:
— Джейкоб, пойдем, пойдем со мною, чаю выпьем. Пойдем?
Джейкоб позволил себя увести, но лицо у него было отрешенным.
Слотер смотрел им вслед. Мэтью заметил, что убийца поднял голову выше, будто гордясь хорошо сделанной работой.
— Ботинки снять, — велел Грейтхауз.
— Простите, сэр?
— Снимай ботинки. Быстро.
С некоторыми затруднениями из-за связанных рук Слотер разулся. Грязные ноги с кривыми ногтями выглядели не слишком приятно, да и воздух тоже не насытили ароматом.
— Брось в колоду.
Слотер посмотрел на Рэмсенделла, но тот не сделал попытки вмешаться. Бумаги подписаны, деньги переданы. Этот негодяй к нему больше отношения не имеет.
Слотер подошел к поильной колоде, бросил туда ботинки один за другим.
— Мне-то, в общем, безразлично, — сказал он. — Но лошадок жалко.
И улыбнулся Грейтхаузу улыбкой святого великомученика.
Грейтхауз подтолкнул Слотера к фургону. Потом вытащил из-под сиденья пистолет, взвел курок и, стоя за спиной арестанта, приставил дуло к его левому плечу.
— Доктор Рэмсенделл, я полагаю, он был тщательно обыскан в поисках возможного оружия?
— Вы сами можете видеть, что на одежде нет карманов, и тело тоже осмотрели.
— Это было восхитительно, — вздохнул Слотер. — Но радость заглянуть мне в задницу они оставили вам.
— Снимите наручники, — сказал Грейтхауз.
Доктор вставил ключ в замок, запиравший кожаные браслеты. Когда их сняли, Грейтхауз приказал:
— Туда, назад, — и подвел Слотера к заднему борту фургона. — Наверх, — скомандовал он. — Медленно.
Арестованный подчинился, не говоря ни слова, опустив голову.
— Подержи его под прицелом, — обратился Грейтхауз к Мэтью.
— Ради Бога! — вздохнул Слотер устало. — Вы же не считаете, будто я хочу, чтобы меня застрелили? И кстати, не думаю, чтобы это понравилось квакерам.
— Целься в колено, — посоветовал Грейтхауз, отдавая Мэтью пистолет и забираясь в фургон. — Мы обещали, что не убьем его. Сесть!
Слотер сел, глядя на Мэтью несколько озадаченно.
Грейтхауз достал из холщевого мешка кандалы. Они состояли из наручников, соединенных цепью с парой ножных кандалов. Цепь была настолько коротка, что даже если бы Слотер мог встать, то стоять ему пришлось в очень неудобном положении, изогнувшись назад. Другая цепь, отходящая от правого кольца ножных кандалов, заканчивалась двадцатифунтовым чугунным ядром, иногда называемым «громом» — из-за звука, с которым оно волочится по каменному полу тюрьмы. Пристегнув второе ножное ядро, Грейтхауз вложил ключ в карман рубашки.
— Ой! — забеспокоился Слотер, — мне нужно по-серьезному.
— Для того штаны есть, — ответил Грейтхауз, взял у Мэтью пистолет и осторожно снял курок с боевого взвода. — Ты правь, я буду охранять.
Мэтью отвязал коней, сел на сиденье, вытащил тормоз и взял вожжи. Грейтхауз забрался рядом с ним, повернувшись лицом к арестанту. Пистолет он положил на колени.
— Осторожнее езжайте, джентльмены, — сказал Рэмсенделл с некоторой радостью в голосе — очевидно, от облегчения. — Быстрой вам дороги, и да хранит вас Бог.
Мэтью повернул лошадей и направил их в сторону большака. Хотелось ему хлестнуть вожжами да пустить коней рысью, но прежние попытки «быстрой дороги» приводили только к медленному топоту старых копыт. А теперь еще лошадям приходилось тащить лишних двести фунтов.
Сзади слышались вопли и завывания безумцев за решетками окон.
— Прощайте, друзья! — мощным голосом крикнул им Слотер. — Прощайте, добрые души! Мы еще встретимся с вами на дороге в рай! — И потише добавил: — Ах, моя публика! Как же они меня любят!

Глава восьмая

— Дождем пахнет.
Это были первые слова, которые произнес Слотер после выезда из общественной лечебницы для душевнобольных. Лошади к тому времени протащили фургон уже четыре мили по большаку, и Мэтью сам видел, как на западе клубятся тучи, наваливаясь черным брюхом на землю, и тоже слышал едва заметный характерный металлический запах, предвещающий бурю. Но как это Слотер…
— Вы, наверное, спрашиваете себя, — продолжал арестант, — как я могу ощущать какой бы то ни было запах в условиях, когда от меня самого так… гм… пахнет. Увы, я не всегда был таким. Я каждый раз радовался дню купания и бритья, хотя мне, конечно, не разрешали держать бритву. Но и этих радостей меня лишили, когда врачи так испугались одной моей тени.
Он замолчал, ожидая ответа от Грейтхауза или от Мэтью, но не дождался.
— Хорошее бритье, — продолжал он, будто ведя разговор в палате лордов, — это неоценимое сокровище. Гладкая кожа кресла, облекающая спину просто… просто вот так. Горячее полотенце, от которого пар идет, чтобы подготовить лицо. Теплая пена, пахнущая сандаловым деревом, нанесенная пушистой барсучьей кисточкой. Нет-нет, не слишком много, нельзя же зря тратить такую ценность! А потом… потом сама бритва. Джентльмены, создавал ли разум человека инструмент более совершенный? Ручка — костяная, или из благородного слонового бивня, или твердой древесины ореха, или же сверкающего перламутра. И само лезвие, тонкое, изящное, и такое женственное. Красота, симфония, блестящее произведение искусства!
Он слегка звякнул цепями, но Мэтью все так же смотрел за дорогой, а Грейтхауз не сводил глаз со Слотера.
— Бороды рыжие, каштановые, черные, — говорил Слотер. — Я все их выбривал. Как хотел бы и вас… выбрить. Вас просто необходимо выбрить, сэры.
У Мэтью был с собой мешок под сиденьем рядом с флягой для воды, где лежала его собственная бритва и мыло для бритья. Он соскреб свои бакенбарды сегодня утром, а Грейтхауз обычно несколько дней обходился без этой любимой Слотером процедуры.
Слотер несколько минут помолчал. Мимо проехал всадник в штанах из оленьей кожи и кивнул в знак приветствия. Мэтью снова посмотрел на медленно приближающиеся тучи. Хотя у него и у Грейтхауза были легкие плащи, подложенные вместо подушек на жесткие сиденья, он пожалел, что не взял с собой настоящий касторовый плащ, зная по опыту, что холодный дождь может очень сильно испортить поездку. Но октябрь — месяц непредсказуемый.
Слотер прокашлялся.
— Я надеюсь, вы, джентльмены, не затаили против меня недобрых чувств за то, что я сказал Джейкобу правду. Видите ли, я симпатизировал этому молодому человеку. Мне его было жалко — ему эти врачи правду не говорят. И я от всей души надеюсь, что та правда, которую он от меня услышал, придаст ему сил пойти в сарай, взять веревку и повеситься.
Мэтью знал, что Грейтхауз не сможет воздержаться от замечания, и не ошибся. Хриплый голос переспросил:
— От всей души?
— Абсолютно. Да вы сами подумайте! Только что это был здоровый молодой человек, обладатель — насколько мне известно — жены и двух детишек. А потом случился этот ужас на лесопилке, в чем явно не было его вины. И вот он сейчас вполне процветает и счастлив, если ложь может сделать человека счастливым, но что ждет его в будущем? Он не выздоровеет. Состояние его не улучшится ни на йоту. И что же с ним станется? Что, если Рэмсенделл и Хальцен уедут, а на их место придет более… скажем, суровый распорядитель? Можете себе представить, какие жестокости ждут беднягу? Сейчас он — просто дыра, в которую эти врачи спускают время и деньги, потому что есть же у них пациенты, которым можно помочь. Таким образом, Джейкоб является препятствием в их работе, а улучшить его положение невозможно. И еще сэр: привели бы вы к нему его жену и детей, чтобы они увидели, во что превратился их отец? Вернете ли вы его в семью, где он будет обузой и препятствием к процветанию для тех, кого любил? — Слотер прищелкнул языком. — О нет, сэр! Если Джейкоб не убьет себя, то рано или поздно один из этих двух врачей сообразит, что для больницы будет очень, очень кстати, если произойдет небольшой инцидент там с топором или заступом, и бедного больного избавит от страданий. И ведь вы, конечно, верите, что Небеса — куда лучшее место, нежели здесь? Не так ли, сэр?
— Продолжай молоть языком — и проверишь. Хотя вряд ли твоим последним пристанищем станут Небеса.
— Я верю, сэр, что мое последнее странствие будет именно на Небо, поскольку слишком много я видел Ада на путях земных. Скажите, как ваше имя? Ваше лицо кажется мне знакомым.
— Мы не встречались.
— Вот как? Почему вы так уверены?
— Потому что ты еще жив, — ответил Грейтхауз.
Слотер снова рассмеялся — медленный похоронный колокол, но на этот раз с примесью лягушачьего кваканья.
— Есть у меня к вам вопрос. — Это заговорил Мэтью затем, чтобы прервать этот загробный смех, если не зачем-нибудь еще. — Почему вы не пытались убежать из больницы, а зря потратили шанс?
— Прошу прощения, какой шанс?
— Доктор Рэмсенделл сказал, что когда вам дали право на работу, вы попытались задушить женщину в сарае. Я понимаю, что какой-то надзор за вами был, но вы же были вне больницы. Почему просто не воспользовались возможностью?
Слотер какое-то время раздумывал над вопросом под поскрипывание фургона, потом ответил:
— На пути моего желания свободы встала моя природная доброта. Как я сожалею о страданиях Джейкоба, так же ранила меня судьба бедной Марии. Эта молодая женщина и ее дочь стали жертвой грубых злодеев, насколько я понимаю. Ум ее помутился, дух был сломлен. Дочь убили у нее на глазах. Бывают дни, когда она может только забиться в угол и плакать. Ну вот. В один из таких дней, когда я собирался — по вашему изящному выражению — «воспользоваться возможностью», христианское милосердие остановило меня и потребовало освободить Марию из мира, полного страданий. Но я не успел ее освободить полностью, как другие сумасшедшие в этом же сарае ударили меня по затылку обухом.
— Вот в этом и беда с психами, — сокрушенно заметил Грейтхауз, внимательнее оглядывая курок пистолета. — Не знают, какой стороной топора бить.
— Я не стану отрицать, что оборвал жизнь многих особ, — послышался следующий ответ Слотера, прозвучавший так, будто говорящий проглотил много лепешек с кленовым сиропом. — Но я всегда действовал избирательно, сэр. Одних я избавлял от несчастья быть глупцами. Других — освобождал из клетки надменности. — Он пожал плечами, цепи его лязгнули. — Я мог перерезать горло человеку, страдающему от избытка жадности, или проломить голову женщине, в своем безумии возомнившей, будто мир вертится вокруг ее уродливой персоны. Ну и что? Разве вешают крысолова за убийство крыс? Разве вешают лошадиную пиявку, высосавшую мозги несчастной клячи?
— А ребенок? — Грейтхауз взвел курок, чуть подал боек вперед и снова взвел, с трудом удерживая палец на спуске. — Его по какой причине?
— Этот бедный мальчик, благослови его Господь, был слабоумным и мочился по ночам в кровать. У него была деформация шеи и очень сильные боли. Ни родителей, ни родственников — уличный мальчишка. С собой я его взять не мог, а оставить на милость Лондона? Нет, я для этого слишком джентльмен.
Грейтхауз не ответил. Мэтью видел, как он смотрит на пистолет, не отрывая глаз, палец на спуске, курок полностью взведен. Так он просидел несколько секунд, потом снял курок с боевого взвода и сказал:
— Быть может, в Лондоне тебе дадут медаль за милосердие — надеть на веревку.
— Я буду ее носить с гордостью, сэр.
Грейтхауз посмотрел на Мэтью ввалившимися темными глазами.
— Давай-ка мы поменяемся местами. Прямо сейчас.
Из рук в руки передали пистолет и вожжи, Мэтью обернулся на сиденье. Слотер сидел, прислонясь спиной к борту фургона, подставив серое лицо с лоскутной бородой солнечным лучам, пробивавшимся сквозь густеющие тучи. Глаза он закрыл, будто погрузился в размышления.
На левую щеку арестанта села муха и поползла по лицу. Он не реагировал. Муха сползла по аристократическому носу — Слотер по-прежнему не открывал глаз. Когда же она проследовала между раздутыми ноздрями к лесу усов, Слотер, так и не открыв глаза, заметил:
— Вы меня заинтересовали, мистер Корбетт.
Вспугнутая муха взлетела, прожужжала круг возле треуголки Мэтью и улетела прочь.
Мэтью промолчал. Пистолет у него на коленях, в цепях ржавых звеньев нет, Слотеру деваться некуда. С места, где сидел Мэтью, он больше всего походил на закованный тюк вонючего тряпья. Ну, еще с бородой и грязными ногами.
— Боитесь со мной разговаривать?
— Отчего ты не заткнешься? — рявкнул на него Грейтхауз.
— Оттого, — светлые глаза вдруг открылись и глянули на Мэтью насмешливо, — что время уходит.
— Правда? В каком смысле?
— В том… в том, что оно уходит.
— Это угроза?
— Ни в коей мере. Сэр, я предлагаю успокоиться. Наслаждайтесь прекрасной погодой. Слушайте пение птиц, считайте выгоды своего положения. Позвольте мне поговорить с молодым человеком, который, как мне кажется, наиболее умен в вашей компании. Я бы даже сказал, что он в ней мозг, а вы — мускулы. Я прав, мистер Корбетт?
Грейтхауз издал такой звук, будто кто-то пукнул стофунтовыми ягодицами.
— Безусловно, — решил ответить Мэтью, пусть даже это значило злить своего партнера. У него в животе свернулся ком величиной с кулак от разговора с арестантом в подобном тоне, но он не осмеливался проявить какое бы то ни было беспокойство. Кроме всего прочего, это было бы непрофессионально.
— Я пытаюсь определить, в какой области вы подвизаетесь. — Слотер смерил Мэтью взглядом от ботинок до треуголки. — Что-то, связанное с законом, естественно. Я знаю, что вы приезжали в больницу несколько раз повидать ту старуху. И он пришел первый раз с вами. Я думаю, вы… наверное, вы юрист. А он — сильный мужчина, который получает деньги и делает… то, что не хочет делать молодой юрист. Тем не менее он вами слегка командует, и потому меня это смущает. — Слотер переключил направление осмотра, на этот раз с треуголки до ботинок. — Дорогой и отлично сшитый костюм. Очень хорошие ботинки. А, понял! — Он широко улыбнулся. — Вы — успешный молодой юрист, несколько эгоцентричный, но весьма честолюбивый. Он — состоит в ополчении. Возможно, отставной военный? Привык отдавать приказы? Я на верном пути?
— Возможно, — ответил Мэтью.
— Я тогда уточню: вы — молодой юрист, а он — офицер ополчения. Возможно, капитан — я знаю, как они выглядят, потому что сам был солдатом. Вас послали для гарантии, чтобы все было сделано как надо, а его — потому что у него есть опыт работы с кандалами, наручниками и пистолетами. Вы сами не были в тюрьме или в сумасшедшем доме, сэр?
Надо отдать должное самообладанию Грейтхауза — он не ответил.
— Вы торгуете огнестрельным оружием? А, нет! Ну, конечно же! Вы начальник тюрьмы, правда? Итак, вам приказали за мной поехать, связать меня за два фунта, как подбитую птицу, и отволочь в Нью-Йорк. Я правильно описываю, мистер Корбетт?
— Нам заплатили пять фунтов, — сказал Мэтью, только чтобы прекратить эту болтовню.
— А, понимаю, — кивнул Слотер. Глаза у него горели. — Вон сколько. Значит, власти Нью-Йорка заплатили еще три? Пять фунтов, разделенные между вами, вот как? — Он демонстративно стал загибать пальцы, будто считал с их помощью. — Два с половиной фунта у вас в кармане! Какая щедрая награда за такой мешок потрохов, как я.
— Слотер, — заявил Грейтхауз сдавленным голосом, не оглядываясь. — Если ты не заткнешься, я остановлю фургон на то время, которое понадобится, чтобы выбить тебе как минимум три зуба. Ты понял?
— Прошу прощения, сэр. Я не желаю конфликтов и равным образом не желаю терять зубов больше, нежели уже забрали у меня природа и режим питания в сумасшедшем доме. — Он улыбнулся Мэтью очень приветливо. — Но перед тем как я окажусь в знакомом, увы, состоянии одиночного заключения, мистер Корбетт, могу ли я поинтересоваться, совпадают ли наши мнения о том, сколько нам еще ехать до реки? Скажем… чуть меньше двух часов?
Мэтью знал, что Слотер говорит о реке Раритан. На ту сторону фургон поедет на пароме.
— Верно.
— Медлительные лошади, — сказал Слотер и снова закрыл глаза.
Мэтью не ослабил бдительности, считая, что молчание этого человека — вещь недолгая. Интересно, что надо было бы делать, если бы Слотер на него бросился. Впрочем, с этими железными оковами и чугунным ядром Слотер сегодня ни на кого бросаться не будет. Лицо арестованного обмякло, глаза задрожали под веками, и Мэтью предположил, что он впал в объятия Сомнуса.
Тем временем прилетела другая муха, или та же самая, и села на угол рта Слотера. Он не шевельнулся, не открыл глаз. Муха неспешно двинулась по нижней губе, трепеща крыльями, готовая взлететь при малейшем признаке опасности. И ползла, ползла, как по обрыву над лесистой долиной.
Когда она доползла до середины губы, рот шевельнулся с неуловимой быстротой, раздался быстрый сосущий звук — и мухи не стало.
Мэтью показалось, будто что-то хрустнуло еле слышно.
Слотер открыл глаза, уставившись на Мэтью. Зрачки чуть отсвечивали красным, и когда он улыбнулся, на переднем зубе висели остатки раздавленной мухи. Потом глаза у него снова закрылись, он отвернулся от солнца и затих.
— Все там в порядке? — спросил Грейтхауз, обратив внимание, очевидно, что Мэтью чуть не подпрыгнул на сиденье.
— Да. — Мэтью сам услышал, что голос прозвучал на пол-октавы выше обычного. Попробовал снова, получилось уже лучше: — Да, все нормально.
— У тебя шляпа съехала, — заметил Грейтхауз, окинув его взглядом. — Хочешь взять вожжи?
— Нет. — Он поправил сбившуюся треуголку. — Спасибо.
Филадельфийская дорога тянулась сквозь леса Нью-Джерси. Шагали лошади, вертелись колеса фургона, но никогда еще для Мэтью путь не тянулся так долго. Дорога загибалась вправо, снова выпрямлялась и уходила влево, снова, снова и снова. А лес по обеим сторонам — менялся ли он вообще, не был ли просто нарисован на заднике? Да нет, все как обычно — вон показалась ферма на холме в окружении возделанных полей. Изящно перебежал дорогу олень. Два ястреба кружили в осеннем небе. Мир продолжал вертеться, время не остановилось.
Медленно проехала назад серая каменная стена и дом за ней, выдержавший непогоды куда хуже, чем стена — крыша провалилась внутрь. Его обитатели, кто бы они ни были, давным-давно куда-то перебрались, и поля заросли сорняками и кустарником. Большой дуб с узловатыми сучьями справа от дома, казалось, всем своим видом говорил Мэтью, что человек может поливать эту землю потом и слезами, может преодолевать тысячи трудностей и лишений, даже на миг улыбнется ему судьба и даст прокормить себя и семью, но успех или провал на этой земле решается силами природы, и даже жизнь и смерть зависит от них. Пусть человек считает себя хозяином, на самом деле он здесь лишь постоялец.
Звякнули цепи Слотера, и Мэтью невольно подобрался.
— Можно мне воды? — спросил арестант.
Мэтью достал из-под сиденья флягу, открыл и налил Слотеру в сложенные ковшиком руки. Тот молчаливо выпил, как животное. Мэтью убрал фляжку и сел, как сидел раньше — пистолет на коленях, рука на рукояти.
Слотер оглядел местность — только густой лес по обе стороны дороги.
— Сколько я спал?
Мэтью пожал плечами, не желая втягиваться в очередной разговор.
— Насколько я понимаю, скоро река. Не скажете, сколько еще до нее?
— Какая разница? — спросил Грейтхауз, кидая взгляд назад. — Когда доедем, тогда доедем.
— О, разница есть, сэр. Очень большая разница, для нас для всех. Видите ли, как я уже вам сообщал, время уходит.
— Не начинай снова.
— Дайте мне прийти в себя.
Слотер попытался сесть прямее, и цепи лязгнули, как когти дьявола по черепичной крыше.
— Прекратить! — рявкнули Мэтью и Грейтхауз почти одновременно.
— Нет нужды тревожиться, джентльмены. Я уверяю вас, что отлично скован. Ладно, бог с ним. Я так думаю, что мы уже проехали каменную стену и примету, которая называется «Дуб Гидеона». Это давно уже было? — Ответа он не получил. — Наверное, не слишком. Примерно через полмили вы увидите дорогу, ответвляющуюся влево. Скорее даже не дорога — так, колея. Я бы предложил вам подумать о том, чтобы на нее свернуть, пока время не вышло.
— Что ты там бормочешь, черт тебя побери?
Судя по голосу, терпение у Грейтхауза уже истощилось.
— Время выйдет для вас и для мистера Корбетта, сэр, когда вы заведете фургон на паром. Потому что, когда мы переедем реку, — продолжал Слотер так же спокойно и непринужденно, — вы потеряете шанс обрести состояние, к которому вас могу отвести я, и только я.

Глава девятая

После долгой и глубокой тишины, когда слышен был только скрип колес, позвякивание упряжи, стук дятла на сосне и далекое пение обманутого погодой петуха, раздался взрыв смеха. На этот раз не удары похоронного колокола, а рев пьяного сумасшедшего.
Никогда еще Мэтью не слышал, чтобы Грейтхауз так самозабвенно ржал. Он даже испугался, что сейчас Грейтхауз не только вожжи выпустит, но сам свалится в траву с побагровевшим от хохота лицом.
— Вот это здорово! — выдохнул он наконец, когда снова обрел дар речи. На глазах у него выступили слезы. — Отличная попытка, Слотер! Теперь я знаю, как ты оказался в дурдоме. Ты ведь и вправду сошел с ума.
И он зафыркал — как решил Мэтью, пытаясь подавить веселье.
Слотер не изменился в лице. То есть остался совершенно бесстрастен, если не считать слегка приподнявшихся бровей:
— Я был бы вам очень признателен, сэр, если бы вы не забывали обращаться ко мне как джентльмен.
— Ну что ж, мистер Слотер! — Сквозь сдерживаемый смех Грейтхауза снова стала проступать злость. — Ты нас считаешь парой отъявленных дураков? Свернуть с дороги хрен его знает куда? О господи!
— Не надо себя сдерживать, — ответил шелковый голос. — Когда отсмеетесь и сможете слушать, имея хоть сколько-нибудь смысла между ушами, дайте мне знать. Но я вам сообщаю, что эта дорога ведет в определенное место, где вас ждет симпатичный ларец с золотом.
— Хватит. — Твердость в голосе Грейтхауза говорила, что глупости кончились. Он хлестнул вожжами, потом еще раз, сильнее, но кони отказывались спешить. — В тюрьме расскажешь нам, где оно.
— А теперь кто из нас безумец, сэр? За каким хреном шестнадцати дьяволов стану я вам рассказывать, оказавшись в тюрьме? Весь смысл этого действия в том, чтобы мне в тюрьме не оказаться.
— Окажешься, никуда не денешься. Заткнись.
— Мистер Корбетт? — Пронзительный взгляд Слотера переместился к Мэтью. — Я уже говорил, что вы мне кажетесь наиболее разумным в вашей компании. Могу я хотя бы объяснить, о чем я говорю?
— Нет! — отрезал Грейтхауз.
— Мистер Корбетт? — настаивал Слотер. — Поворот скоро появится. И когда мы его проедем и переправимся, никто из вас не захочет возвращаться, и вы потеряете возможность, которую я никому на свете не предлагал и не предложил бы, если бы не… если бы слегка не беспокоился о своем будущем. — Он подождал, давая Мэтью подумать. — Позвольте мне сказать?
— Что ж, занимательно будет! — презрительно пыхнув, заметил Грейтхауз. — Байки сумасшедшего! Давай выкладывай!
— Благодарю вас. Знаете ли вы, почему квакеры поставили констеблей — я бы их назвал вооруженными наемниками, точнее было бы, — чтобы сопровождать кареты и защищать путешественников на этой дороге? Потому что мы с Рэтси действовали чертовски удачливо. Работали на большаке между Филадельфией и рекой около двух лет, джентльмены. В любую погоду, которую только можно себе представить. Боюсь, что мы создали дороге дурную славу. Квакеры нервничали из-за своей незапятнанной репутации сторонников закона и порядка, вот они и наняли стрелков, и бедняга Рэтси со свинцом в голове умер прежде, чем упал на землю.
— Как жаль, что второй выстрел тебя не… — Грейтхауз поискал слово, — не выбрил из этого мира.
— Я пострадал от второго выстрела, сэр. Пуля попала в моего коня, и он меня сбросил. Я полетел головой вперед, ударился и потерял сознание, а очнулся в цепях в фургоне, очень похожем на вот этот. Воспользовавшись окровавленной головой, я стал строить из себя безумца, что, как я знал, квакерами будет учтено, ибо все люди братья.
— Таков был конец царства храброго разбойника, — сказал Грейтхауз, кинув назад быстрый взгляд. — Уж простите, что слез не проливаю.
— Вы упустили из виду главное, сэр. А главное — это наш потрясающий успех. Именно из-за него нас признали такой угрозой, которую надо устранять любой ценой. Именно из-за него я сейчас под замком. — Слотер отвел глаза от затылка Грейтхауза и посмотрел прямо в лицо Мэтью. — Мы награбили очень много денег.
— Смотри ты, какую слюну пустил!
— Очень много, — повторил Слотер. — В конце той дороги, мимо которой вы хотите проехать минут через десять, спрятан прочный ларец, содержащий более пятидесяти фунтов.
Мэтью ждал, что Грейтхауз снова рассмеется или откомментирует очень грубо, но не дождался.
Колеса ехали вперед.
— И не только деньги, — продолжал Слотер, глядя на Мэтью пристально. — Золотые кольца, брошки, серебряные запонки и много чего еще. Драгоценности, отобранные за два года у купцов, денди и дам. Я бы сказал, что в целом там фунтов на сто с хорошим довеском. Ничего не понимаю в камнях, так что, может быть, и больше. Почем сейчас продают нитку жемчуга?
— Трави, трави, — ответил Грейтхауз. — Ты считаешь нас полными идиотами?
Он еще раз хлестнул вожжами, сильно, будто хотел увеличить расстояние между собой и арестантом — безрезультатно, увы.
— Мистер Корбетт? — Слотер снова приподнял брови. — А вы — полный идиот?
Мэтью встретил его взгляд, не отводя глаз. Он попытался прочесть мысли Слотера по выражению лица, по наклону головы, посмотрел, не стиснул ли тот пальцы. Не прочел — этот человек хорошо закрылся.
— Я думаю, что вы лжете, — ответил Мэтью.
— Думаете, что я лгу? Правда так? Или же вы, как ваш компаньон, думаете, что когда меня перевезут через реку да посадят в тюрьму, а потом на корабль, который уплывает в Лондон, чтобы там меня повесили, ларец в конце дороги не найдут еще долго-долго? И найдут, когда вы уже будете, посмею ли сказать, давным-давно гнить в могиле? Если вообще найдут. — Слотер показал зубы. — Я просто вижу сейчас этого человека, в далеком будущем, чья лопата только что звякнула о закопанный ларец! А уж когда он его откроет, увидит сверкающее богатство, что он тогда подумает, мистер Корбетт? Как по-вашему? Что кто-то давным-давно солгал, чтобы спасти свою шкуру? И был это человек в оковах, с приставленным к голове пистолетом? Да нет, он подумает, что какой-то полный идиот оставил здесь этот ларец и уже за ним не вернулся. А следующая мысль у него будет такая: теперь этот ларец мой, потому что тот, кто его закопал, давно покойник, а к чему покойнику деньги? — Он подался вперед, будто хотел сообщить секрет: — Но живому-то деньги нужны, правда ведь? О да, живому они очень нужны, чтобы жить хорошо. И вот это — не ложь.
Мэтью молчал, глядя Слотеру в лицо — и не мог найти ни единого признака, правду ему говорят или лгут.
— Ответьте мне тогда вот на такой вопрос, — сказал он ровным голосом. — Зачем вы закопали добычу в этой глуши, так далеко от Филадельфии?
— Это не единственный наш тайник. Я решил, что будет надежнее иметь два укрытия и разделил деньги на две части между ними. В случае, если обнаружат одно, останется второе. А первый тайник — один дом в лесу за несколько миль к северу от города. Там тоже ларец с тридцатью фунтами и некоторым количеством драгоценностей. Но его я вам не предлагаю: это не входит в наше соглашение.
— Соглашение? — взревел Грейтхауз, и лошади при всей своей старости и медлительности будто на фут от земли подпрыгнули.
— Мое предложение таково. — Голос Слотера звучал ровно и продуманно, от него веяло каким-то неземным спокойствием. — Я вас приведу ко второму дому, в конце дороги, которую мы очень скоро увидим. Я вам передаю в дар ларец со всем его содержимым. За это вы отпираете мои оковы и освобождаете меня там прямо на месте. Дальше я сам о себе позабочусь.
— Я пьян? — спросил Грейтхауз в пространство. — Или заразился сумасшествием?
— С этого момента, — продолжал Слотер в той же манере, — я даю вам обет как подданный Королевы и гражданин Англии, что возьму деньги из первого ларца и потрачу их на проезд… — он запнулся, — куда вы хотели бы, чтобы я поехал? Амстердам? Южные моря? Я не особенно люблю солнце, но…
— Я окончательно сошел с ума, — сказал Грейтхауз. — Слышу голоса ниоткуда.
— С этой страной я в расчете. — Слотер обращался к обоим, но смотрел только на Мэтью. — И с Англией равным образом. Все, чего я хочу — уехать.
— Мы вас не отпустим, — сказал Мэтью. — Конец разговора.
— Да, но чем он кончился? Почему бы вам не сказать, что я был застрелен при попытке к бегству и мое тело упало в реку? Кто будет знать?
— Мы будем.
— О Боже милосердный! — Слотер поднял глаза к небу. — Мне попалась пара прекраснодушных идиотов? Во всем творении Божием единственные два человека, которым не нужны деньги, которые могут прожить на сладкой, хоть и бесполезной, кашице добрых дел? Вот! Вот она, дорога! Видите?
Они видели. Заворачивая в лес, уходила влево узкая выбитая колея едва ли шириной с фургон. Над ней нависал подлесок, по бокам — обступали деревья, толстые как винные бочки, и ветви с листьями переплетались наверху пылающим балдахином.
— Вот она! — воскликнул Слотер. — Прямо перед вами, джентльмены, это дорога к вашему… Сэр! Вы не свернули!
Грейтхауз молча держал вожжи, чуть сгорбив плечи.
— Более пятидесяти фунтов деньгами, сэр! Добавьте украшения и прочее — и вы оба богаты! Неужто вы не понимаете, что я вам предлагаю? — Фургон все так же неспешно двигался вперед. — Я клянусь, что уеду из страны — чего вам еще? Чтобы я гнил за решеткой и повис на перекладине за то, что убивал мерзких тварей? Вы думаете, люди, которые вас сюда послали, отвергли бы мое предложение? Вы думаете, им есть дело до кого-нибудь, кроме себя самих? — Он засмеялся резким и гулким смехом. — Тогда езжайте, езжайте мимо, и да будут прокляты ваши души! Всю жизнь будете знать, что могли быть богатыми, но оказались слишком глупы, чтобы протянуть руку и взять!
Мэтью отвернулся от напряженного лица Слотера, которое на протяжении этой тирады все наливалось и наливалось кровью.
Колеса фургона сделали еще три оборота. А потом Мэтью услышал, как Грейтхауз сказал коням «Тпру!» — будто камень застрял у него в горле.
И потянул на себя вожжи. Лошади остановились.
— Что вы делаете? — спросил Мэтью хрипло.
Грейтхауз поставил фургон на тормоз.
— Мне надо отлить.
Он отложил вожжи, слез на дорогу и отошел в лес.
Слотер, закрыв глаза, снова привалился головой к борту фургона. Он ничего не сказал, даже мускулом не шевельнул. Собирается для новой попытки, подумал Мэтью.
Прошло время — минута или больше. Мэтью посмотрел туда, куда ушел Грейтхауз, но не увидел его в чаще. Одна из лошадей встряхнулась с шумом, переступила с ноги на ногу, будто не в силах стоять и ждать, потом вместе с подругой по упряжке принялась хрустеть бурьяном.
Прошла еще минута, и появился Грейтхауз, медленно шагающий через кусты. Он брел, уставясь в землю, откидывая ногами камешки и желуди.
— Мэтью! — позвал он, не поднимая глаз. — Ты не подойдешь сюда?
— А как же…
— Никуда он не денется.
Мэтью внимательно посмотрел на арестанта — тот сидел неподвижно.
— Мэтью, — повторил Слотер, прикрыв глаза от солнца, пылавшего в его бороде как уголь. — Весьма респектабельное имя, надо сказать. Идите, не бойтесь. Я пока отдохну.
Мэтью слез с фургона, держа пистолет в руке, еще раз посмотрел на Слотера и прошел двенадцать шагов, отделяющих его от Грейтхауза, но пленник не шевельнулся.
— В чем дело? — спросил Мэтью, увидев залегшую на лбу Грейтхауза глубокую борозду тревоги. — Что не так?
Грейтхауз копнул носком ботинка опавшие листья, наклонился, поднял белый камешек и принялся тщательно его рассматривать.
— Хочу узнать твое мнение, — сказал он наконец сдавленным голосом, чтобы за двенадцать шагов не было слышно. — Он врет про деньги или нет?
— Я не знаю… — И тут значение слов Грейтхауза дошло до Мэтью, как удар бревном по затылку. — Господи боже мой! Вы его слушали?
— Тише говори. — Грейтхауз вертел камешек, рассматривая трещины и узоры. — Мэтью, что если он не врет? В смысле… зачем бы ему на этой стадии игры? Для него все кончено, и он это знает. С чего бы он стал врать?
— С того, что хочет заманить нас на эту дорогу и удрать.
— Удрать, — повторил Грейтхауз гробовым голосом. — А как? Вот так вот, в оковах, с ядром на ноге? А мы с пистолетом? Как, черт побери, собирается он удирать? Может, он наполовину и спятил, но ведь не до конца же. — Грейтхауз все вертел и вертел белый камешек, будто хотел рассмотреть его под всеми углами. — Он знает, что я не убью его, но знает и то, что с простреленным коленом далеко ему не уйти. Да я все равно могу его убить. Я не квакер, и я с этими квакерами не договаривался.
— Он врет. Если вы хотели знать мое мнение, то вот оно: он врет.
— Тише, я просил, — напомнил Грейтхауз повелительным голосом. Шагнул вперед, глядя в лицо Мэтью почти в упор. — Я с ним справлюсь. Я справлялся с такими не раз, и даже похуже были, поверь мне. Так что трудностей с ним не будет.
Мэтью покачал головой. Страстность во взгляде Грейтхауза заставила его отвести глаза вниз, к опавшим листьям под ногами.
— Пятьдесят фунтов, — донесся до него тихий голос. — И более того. Золотые кольца, украшения. На это можно купить свободу Зеду, Мэтью. Понимаешь?
И Мэтью вдруг понял и посмотрел в глаза Грейтхаузу, ощутив, как лицо скривилось недоверчивой маской.
— Вам для этого нужны деньги?
— Ну да. Для чего бы еще?
Мэтью пришлось снять треуголку и приложить руку тыльной стороной колбу — чтобы мозг не сгорел.
— Мы сможем дать любую цену, которую Ковенховен запросит, — продолжал Грейтхауз. — И еще выплатить лорду Корнбери за вольную. Да с такими деньгами у нас еще, небось, чего-нибудь останется. Ну, чтобы между собой поделить.
Мэтью посмотрел, куда бы сесть — у него внезапно подкосились ноги. Хоть бы опереться на массивный валун, но ничего такого здесь не было. Перед глазами стоял образ шкатулки, замаскированной под книгу, а в ней черный кожаный мешок, а в нем горсть золотых монет, превращавших его в богача.
— И ты не думай, что я хоть на секунду допускаю мысль о том, чтобы его отпустить, — сказал Грейтхауз. — Это было бы преступление перед человечеством. Но послушай, Мэтью: мы можем сделать вид, что и в самом деле заключаем с ним соглашение, и тогда, получив деньги, мы возвращаемся на эту дорогу, переправляемся через реку и сдаем его за решетку. Что скажешь?
У Мэтью не было слов. Он думал о золотых монетах, о своих долгах, о новых костюмах по последней моде, и как ему нужен очаг, потому что зима близится.
— Я знаю… знаю, что врать — это может тебе не понравиться. Понимаю и ценю твою демонстрацию высокой морали, но этот тип сказал: «Во всем творении Божием единственные два человека, которым не нужны деньги!» Ну так вот, мне они нужны, и я знаю, что тебе тоже. — Грейтхауз поморщился, сочтя продолжающееся молчание Мэтью за строгое неодобрение. — Мэтью, это можно. Соврать вруну — можно. Или тебе вообще ничего не надо говорить, врать буду я. У меня куда больше опыта, чем у тебя.
— Не в этом дело, — услышал Мэтью собственные слова, хотя сам не помнил, как их говорил.
В голове гудели шершни, да так громко, что ничего не было слышно. Вот это был момент, чтобы сказать Грейтхаузу о золотых монетах, верный момент, потому что иначе Грейтхауз увлечет их обоих в лес за кладом Слотера. А в том кожаном мешочке хватит золота, чтобы поделиться. И еще как хватит. Пятьдесят или больше фунтов уйдут за свободу Зеда, потому что телохранитель Мэтью не нужен, а остаток — на все те вещи, что Мэтью собирался купить. Черт с ним, с очагом на зиму. Одежды у него хватает, куда ему больше? Да хватит там, чтобы поделиться.
— Так в чем же? — спросил Грейтхауз.
Мэтью уже собирался сказать… что? Он не знал. Может быть: «Я богат», или «Так нечестно, я нашел деньги, я один, и так нечестно…»
Мир вокруг вертелся, и в воздухе едва уловимо пахло осенней гнилью.
С усилием, с настоящим трудом Мэтью заговорил:
— Я хочу сказать, что я… — и вдруг закончил так: — Я его боюсь.
Грейтхауз хмыкнул, лицо его скривилось, но гримаса разгладилась. Он уронил белый камешек на землю, положил руку Мэтью на плечо.
— Знаешь, я тебе вот что скажу: я тоже. Ну, слегка. Но я все беру на себя, ты только делай, что я говорю. Ладно?
«Скажи ему», — мелькнула мысль. «Скажи ему!» — потребовал он от себя.
Но он не сказал. Стоял, потупив глаза к укрытой листьями земле, будто она сейчас разверзнется и поглотит его.
— Пошли, — сказал Грейтхауз, сжав ему плечо. — Сделаем дело.
Мэтью пошел за Грейтхаузом к фургону, где все так же спокойно лежал с закрытыми глазами Слотер — будто зверь, задремавший на играющем солнышке. Еще две мухи кружились возле его лица. Интересно, сколько он уже их просмаковал, пока здесь лежит.
Грейтхауз хлопнул ладонью по стене фургона, отчего Слотер приподнял веки только до половины и зевнул.
— Допустим, мы бы тебе поверили и заинтересовались, — начал Грейтхауз без обиняков. — Сколько нам тогда ехать по этой дороге?
Слотер повертел головой из стороны в сторону, разминая шею.
— Как я уже говорил, до самого конца.
— Сколько ехать?
— Ну… шесть миль на запад, вдоль реки. Потом она сворачивает на юго-запад, еще четыре мили. Всего десять.
— Десять миль? С такими лошадьми путь долгий.
— Ездишь на тех лошадях, — ответил Слотер, — которые у тебя есть.
Грейтхауз вдруг выбросил руку вперед и схватил арестанта за бороду, что вполне привлекло его внимание.
— Если мы проедем по этой дороге десять миль до самого ее конца и денег там не будет, я буду недоволен. Врачи обещали квакерам, что ты доберешься до Нью-Йорка живым, но я баптист. Если даже я решу не убивать тебя, то уж отметины на память оставлю. Может, даже выдерну к чертям эту дурацкую бороду. — Он сильно потянул, но реакции не последовало. — Ты меня понял? Кивни.
Слотер кивнул.
Грейтхауз отпустил его. Вытер руку о штанину, оставив грязный мазок, и обернулся к Мэтью:
— Залезай и сдай фургон назад.
Мэтью влез на сиденье кучера, положил пистолет рядом, где мог бы быстро его схватить, если бы услышал лязг цепей. Поднял тормоз, взял вожжи и стал понукать лошадей сдать назад, а Грейтхауз взялся за колесо и надавил.
Вскоре фургон закатили за поворот. Грейтхауз снова залез в него, взял пистолет и повернулся лицом к Слотеру.
— Все в порядке, Мэтью, — сказал он. — Поехали.
Мэтью колебался, готовый щелкнуть вожжами. «Скажи ему», — подумал он. Но подумал уже тише, спокойнее. Время есть. Можно сказать через пару миль. Подумать еще как следует. Может, и не будет необходимости говорить. Совсем никакой. Если найдется ларец, если в нем клад, о котором говорил Слотер… зачем вообще тогда говорить?
И все-таки во рту был вкус горелого, и новый сюртук уже сидел на нем не так ловко, как раньше.
Он щелкнул вожжами. Упряжка двинулась вперед. Одна лошадь возмущенно фыркнула в адрес кучера, который не знает, едет он вперед или назад.
Фургон въехал по узкой дороге в лес, балдахин ветвей сомкнулся над головой. И только через пару минут Мэтью, отвлекшись от своих мыслей, сообразил, что они едут прямо навстречу надвигающейся буре.

Глава десятая

Под небом, серым как свинец и таким же тяжелым, послышался шум ветра, приближающегося по лесу. На далеком холме сквозь просвет в деревьях видно было, как хлещут туда-сюда ветви и сотни алых листьев срываются в воздух. Потом все закрыло белой завесой дождя, и хотя до холма еще оставалось полмили, люди подобрались в ожидании удара бури.
Мэтью отдал поводья Грейтхаузу примерно час назад, приняв на себя обязанность наблюдения за арестованным. И Мэтью, и Грейтхауз были уже в плащах, и когда стал приближаться шум ветра, Грейтхауз крикнул:
— Пистолет не промочи!
Мэтью вложил оружие под плащ и держал за рукоять. Лошади ржали и задирали головы, протестуя против выбранного курса, но Грейтхауз правил твердой рукой, не давая им свернуть с дороги в чашу. А заключенный смотрел почти без любопытства — как может смотреть человек, что станет делать собака, облитая ведром воды.
— Сейчас начнется!
Тут же, буквально через мгновение после этих слов Грейтхауза, налетел первый вихрь, относительно слабый, тут же раздался вой, нарастающий все выше, почти до женского визга, и следующий порыв ветра едва не сдул Мэтью с сиденья. На миг ему показалось, что сейчас ветер подхватит хлопающие полы плаща и унесет его в полет. В лицо плеснул поток листьев всех оттенков желтого, алого и багряного, будто сам лес решил броситься в атаку. Треуголку сорвало с головы, и тут вступил в дело Слотер.
Сквозь смятение взвихренных листьев Мэтью увидел, как Слотер метнулся из ленивой расслабленной позы, подобно бросающейся из-за камня змее. Шум ветра заглушил лязг цепей, и когда Мэтью открыл было рот, чтобы крикнуть, он уже знал, что голос его разорвет в клочья прежде, чем он долетит до Грейтхауза, который пытался не дать лошадям повернуть по ветру. А Слотер тянул к Мэтью звериную лапу, целясь когтями в глаза.
И пока Мэтью отчаянно пытался выхватить из-под плаща пистолет и не успевал, он взметнул другую руку, сжатую в кулак, чтобы отбить удар…
…и увидел, что Слотер держит его шляпу, сдутую с головы. Арестант успел ее поймать, не дав вылететь из фургона.
— К вашим услугам, Мэтью, — произнес Слотер, сгибаясь под тяжестью оков и говоря ему почти прямо в ухо. — Жалко было бы потерять такую хорошую вещь.
Он толкал шляпу Мэтью в руку, пока кулак не разжался, чтобы ее принять.
— Что там? — Грейтхауз оглянулся через плечо, и глаза у него полезли на лоб при виде этой сцены. Лошади продолжали нервничать и мотать головами. — Слотер, сесть! Сейчас же!
Не успел Слотер подчиниться, как ударил ливень. Он прилетел по пятам за ветром, ударил холодной водой, заставляя задержать дыхание, и за считанные секунды промочил путешественников насквозь. Слотер опустился на свое место, в листья, засыпавшие фургон, и свернулся в клубок, насколько позволяли цепи. Грейтхауз энергично выругался, отплевываясь от потоков дождя, хлеставших с шерстяной шляпы на лицо. Мэтью вылил воду из треуголки и снова ее надел, а когда сел, то не мог понять, отчего дрожит: от дождя или от осознания, что когти Слотера могли выдрать ему глаза.
Ветер стал тише, но дождь продолжал хлестать. С деревьев текли водопады. Сам воздух сделался серо-зеленым, видимость снизилась до нескольких футов, ограниченных подобием морской пены, и казалось, будто фургон едет не через лес, а через подводное царство.
Лошади, вернувшиеся к привычному флегматическому стоицизму, тащили фургон без новых попыток бунта. Очень скоро копыта начали увязать в грязи. Мокрый и жалкий, Мэтью думал, что вот теперь уж точно настало время признаться, что он нашел деньги, и закончить это испытание. Они уже проделали, если верить набитому копчику, не меньше шести миль на запад от большой дороги, и еще предстоял поворот на юго-запад, как говорил Слотер. Пока не разразилась буря, Мэтью ожидал, что Грейтхауз укажет арестанту на этот факт, но, может быть, все же еще не шесть миль они проехали — трудно сказать, когда вокруг такой сплошной лес. Несколько раз справа блеснула река, но никаких признаков обиталищ, построенных рукой человека не было.
Мэтью гадал, какова будет его судьба после того, как он расскажет. Уж просто выговором не обойдется, это точно. Если отделается ударом по голове, то это еще повезет. И не одним, в зависимости от настроения Грейтхауза, а в такой чертов дождь настроение у него точно хуже некуда.
— А это что еще за чертовщина? — вдруг спросил Грейтхауз, и Мэтью позволил себе оглянуться через плечо.
Слева лес был сведен, и из прочерченной дождем тьмы вставали простые деревянные кресты маленького кладбища. Мэтью насчитал тридцать восемь могил. Удивительным было то, что кладбище оказалось ухоженным, прополотым, без лиан и кустов, которые обычно быстро покрывают все в лесу.
— Впереди хижина, — сказал Грейтхауз, и через четверть липкого оборота колес Мэтью тоже ее увидел — темным силуэтом справа. Потом из полосы дождя выплыло еще одно строение, слева, с провалившейся кровлей. Третья хижина стояла прямо за этой, тоже покинутая, и дальше, еще и еще, по обе стороны глинистой колеи. Мэтью понял, что это деревня. Или было когда-то деревней.
— Слотер! — окликнул Грейтхауз, и арестант зашевелился. — Это здесь?
— Нет, — прозвучал ответ. Слотер сел, выглянул из залитой дождем бороды. — Это Новое Единство. Точнее… так оно было, пока я не попал в сумасшедший дом. Интересно, что случилось с людьми.
— Ты уверен, что не ты их убил?
— Когда я последний раз здесь был, деревня была жива.
Тут до Мэтью долетел запах дыма, и он заметил свет между ставнями хижины, стоящей впереди справа.
— Туда! — сказал он, и Грейтхауз только кивнул, потому что уже и сам заметил этот признак жизни. А еще — дымок, пробивающийся вверх из каменной трубы сквозь влажный воздух.
— Полагаю, нам лучше укрыться от непогоды, если там согласны принять гостей.
Грейтхауз стал поворачивать коней к единственному, похоже, обитаемому жилью Нового Единства.
— Вы что делаете? — Слотер поднялся на колени. — Здесь нельзя останавливаться!
— Эти останки деревни ничем не хуже любого другого места, где можно переждать ливень, особенно если есть крыша и огонь.
— Нельзя же! — настаивал Слотер с отчаянием в голосе. — Мы уже так близко к форту!
— К форту? Что еще за форт?
— Где закопан ларец. Голландский поселок Форт-Лоренс. Если не останавливаться, сумеем туда добраться до…
— До темноты? — перебил Грейтхауз. — В такой дождь? Только если нас под дулом пистолета не пустят в эту хижину.
Он повернул лошадей в грязь прочь от дороги. Они с Мэтью сразу увидели рядом с хижиной что-то вроде небольшого сарая, и им обоим стало совершенно наплевать, что там лепечет Слотер о необходимости двигаться к Форт-Лоренсу. Они промокли, замерзли, и вообще эта поездка им не нравилась — каждому по своей причине. Свет фонаря за ставнями на остаток этого дня был для них ничем не хуже блеска золота.
Это если обитатели дома их примут, что еще большой вопрос.
— Мэтью! — скомандовал Грейтхауз. — Постучи в дверь.
— Я? Почему я?
— Ты одет как джентльмен. Промокший до костей, но все же джентльмен. Давай.
Мэтью слез с фургона, поднялся по трем каменным ступеням на крыльцо, поддерживаемое большими плоскими камнями. Строение было сложено из бревен, скрепленных глиной — как и все прочие постройки Нового Единства. Все здесь было исхлестано непогодой, потемневшее, унылое. Окна крепко закрыты ставнями, но сквозь щели пробивался свет нескольких свечей. Мэтью оглянулся на Грейтхауза — тот сидел со всем достоинством, которое удалось сохранить под холодным пронизывающим дождем, — потом согнул пальцы в кулак и постучал в дверь.
Подождал не без волнения, услышал шаги по половицам.
— Кто там, прошу прощения? — послышалось из-за двери. Слабый и тихий голос, но в нем была нотка ожидания. Голос старика, подумал Мэтью.
— Путники, — ответил он. — Нас застигла непогода, не могли бы мы у вас переждать? Или хотя бы в вашем сарае?
Последовала долгая пауза. Потом вопрос:
— А сколько вас?
— Трое.
— И вы едете… куда?
— Форт-Лоренс, — ответил Мэтью.
Снова пауза. Мэтью подумал было, что человек ушел. И вдруг дверь резко открылась. Выглянувший старик держал свечу в деревянном подсвечнике. Дрожащий свет красил его оранжевым и желтым. Он был тощий, костлявый, среднего роста — в молодости он, наверное, был высоким, но сейчас спина его согнулась под суровым бременем лет. Лицо представляло собой переплетение линий и впадин, как будто кто-то оставил под дождем карту, а потом небрежно смял ее в кулаке. Уцелевшие клочки волос по-зимнему белые и тонкие, как первый иней, но седые брови густели летней кукурузой. Он наклонил голову влево, потом вправо, и Мэтью понял, что запавшие глаза старика видят его лишь как тень в форме человека.
— Заходите все, прошу, — пригласил старик, открывая дверь пошире.
Мэтью махнул Грейтхаузу, показывая, что просьба удовлетворена.
— Входите, входите, грейтесь, — говорил старик.
Мэтью подождал, пока не убедился, что Грейтхауз сам сумеет извлечь арестанта из фургона, потом вошел в хижину прямо к весело потрескивающему огню, положил пистолет на каминную полку, снял треуголку и с наслаждением ощутил охватившее его тепло.
— Я Джон Бертон. — Старик оставил дверь открытой для двоих оставшихся гостей и подошел к Мэтью. Рука была в старческих пигментных пятнах, но не дрожала, когда он поднял свечу к лицу Мэтью. — А ваше имя, сэр?
— Мэтью Корбетт. — Он услышал лязг цепей. — Мистер Бертон, я должен вас предупредить…
Его прервал грохот ядра, которое Слотер нес скованными руками и уронил на доски перед дверью. Мэтью вздрогнул, подумав, что гости в хижине незнакомого человека не должны были бы в первые же минуты ломать крыльцо.
— Ох, простите, — сказал Слотер, появляясь в дверях и сгибаясь под тяжестью железа. — Несу тяжелое бремя, сэр.
— Сядь, — велел ему Грейтхауз. Сбросив с плеч тяжелый плащ, он швырнул его арестанту. — Грязь с ног вытри перед тем, как заходить в дом порядочного человека.
— Будь у меня ботинки, может, ноги и не были бы такие грязные, сэр?
Надо отдать должное самообладанию Джона Бертона: он лишь слегка вздрогнул, когда упало ядро, и не выронил свечу. В более сильном свете Мэтью увидел, что глаза у Бертона почти сплошь мутные, и подумал, что они должны быть цвета лондонского тумана. Возможно, этот человек не полностью слеп, но от его былого зрения явно осталось немного.
— С вами человек в цепях, — сказал Бертон, снова наклоняя голову то вправо, то влево. — Арестованный. Вы его везете в Форт-Лоренс?
— Да, сэр, — ответил Грейтхауз. — Меня зовут Хадсон Грейтхауз, мы с Мэтью из Нью-Йорка. И весьма благодарны вам, что пустили нас обогреться.
— У вашего арестанта есть имя?
— Тиранус Слотер, к вашим услугам, — отозвался тот, сидя на крыльце, где поганил плащ Грейтхауза о свои грязные ноги. — А вы?..
— Джон Бертон. Следовало бы сказать, преподобный Джон Бертон. Я был здешним священником… — Он запнулся, потом твердо сказал: — Я здешний священник. Подберите ваши цепи и заходите.
— Еще раз уронишь ядро, — предупредил Грейтхауз, когда Слотер с трудом поднялся, — я тебе оба твои ядра сапогом разобью. Понял?
Слотер посмотрел на него исподлобья, согнувшись, и криво усмехнулся:
— Свои угрозы можете засунуть себе в карман, сэр. Я даю слово джентльмена вести себя как можно лучше. Это вас устроит?
Грейтхауз рукой показал ему, чтобы входил. Потом поднял плащ, осмотрел его с отвращением и бросил на крыльцо на кучу мокрых листьев. Закрыл дверь, прошел мимо Слотера и остановился рядом с Мэтью, погрузившись в тепло очага.
— А-ах! — сказал он, расставив руки. — Так-то лучше.
— Извините, что мы в таком виде, — сказал Мэтью священнику, сообразив, что с них на пол натекли лужи.
Он оглядел комнату и увидел, что Бертон, пусть и полуслепой, содержит жилище чисто и опрятно. Конечно, это не нью-йоркский дом никоим образом, но и не такая жуткая дыра, какой кажется снаружи. На полу подстилка из камыша. Два стула, один с подставкой для ног, перед каменным очагом. Круглый столик между ними. Дрова, сложенные на кожаной переноске возле очага. Стол побольше у противоположной стены, тоже с двумя стульями, рядом — старый кухонный шкаф, на крышке выставлены чугуны и сковородки, внутри — прочая кухонная утварь. Лестница без перил к антресолям, где, очевидно, спальное место. Мэтью заметил книжную полку с десятком томов, хотя как преподобный Бертон может читать — загадка. Простой сосновый буфет в глубине комнаты. Возле стены — кафедра проповедника, простая, но прочная, и на ней — толстая книга в черном кожаном переплете, что может быть лишь Библией. В углу возле кафедры нечто такое, отчего Мэтью не мог не приподнять брови: кучка соломы, похожая на гнездо, неизвестно для кого предназначенное.
— В каком виде? — Бертон поставил свечу на круглый столик. Еще две, уже почти огарки, горели в подсвечниках на каминной полке среди коллекции камней, судя по всему, речных, и на большом столе. — А, в смысле, что вы мокрые? — Он улыбнулся, и улыбка эта смела с его лица несколько лет. Мэтью увидел, что когда-то это был красивый мужчина с мощным квадратным подбородком и сияющими глазами. — Значит, я должен возблагодарить Господа за эту бурю. У нас редко бывают гости.
— У нас? — переспросил Грейтхауз.
— Мой друг Том пошел проверять силки.
— А! — ответил Грейтхауз, но Мэтью с неприятным чувством посмотрел на соломенное гнездо и подумал, не здесь ли спит Том. Конечно, священник не безумен, потому что вполне опрятен и нормально одет — темно-коричневые панталоны, серые чулки, белая рубашка и пара старых, но вполне еще пригодных коричневых ботинок. Нет, Том должен быть вполне человечьей породы, иначе кто же нарубил дров и принес их из лесу?
— Вы не возражаете, если я сяду здесь на пол? — поинтересовался Слотер. — Где никому не буду мешать.
Задавая вопрос, он уже сидел, осторожно положив ядро рядом с собой.
— Вы сказали — Нью-Йорк? — Бертон опустился в кресло с подножкой и слегка поморщился, когда хрустнули суставы. — Я в Нью-Йорке не был уже… лет так восемь, кажется. Если не все десять. Шум, городская сутолока… нет, это не для меня. Но скажите мне, джентльмены, на кого же вы работаете, если везете своего узника в… — Он замолчал, наклонив голову. — А! Вот и Том наконец!
На крыльце послышался топот обутых ног, открылась дверь. Небольшая мокрая собака с жесткой шерстью, черная как ночь, вбежала в комнату, поводя мордой, вымазанной темно-коричневым песком.
— Том, у нас гости!
Но мокрая собачка не была Томом, потому что сразу за ней вошел высокий худощавый подросток лет тринадцати-четырнадцати. Он был одет в черную суконную шляпу и длинное черное пальто с поднятым воротником, в руках он держал шест, где висели два больших темно-серых кролика. Дальше рассматривать Мэтью уже не мог, потому что собака остановилась почти вплотную к Слотеру, широко расставив ноги, и принялась гавкать с громкостью пистолетных выстрелов.
— Джеймс! — выговорил псу Бертон. — Не суди опрометчиво!
Но пес продолжал лаять, пока мальчик не скомандовал:
— Джеймс! Тихо!
Пес замолчал, сделал пару кругов, не сводя глаз со Слотера, потом устроился возле ноги мальчика и оттуда неодобрительно заворчал.
— Странно. — Слотер пожал плечами, цепи звякнули. — Обычно животные во мне души не чают.
Том посмотрел на Слотера, на Грейтхауза, на Мэтью. Лицо его осталось бесстрастным. Проницательные глаза казались серыми при свечах, и когда они несколько секунд смотрели на Мэтью, у него возникло ощущение, что его с головы до ног разобрали, как разбирает любопытный мальчишка кузнечика, чтобы изучить как следует. Потом Том отвел взгляд и цыкнул на Джеймса, чтобы не выражал свое мнение о прибывших так громко.
— Эти два джентльмена из Нью-Йорка, — объяснил Бертон. — Человек на полу, который, судя по запаху, остро нуждается в воде и мыле, — заключенный, которого они сопровождают. Направляются они в Форт-Лоренс.
Том нахмурился и хотел что-то сказать, но священник еще не договорил:
— Полагаю, мы должны поверить им на слово и по-христиански разделить с ними кров и пищу. У нас ее достаточно?
Мальчик ответил не сразу.
— Кролики тощеваты. Жаркое из них сделаю. — Модуляции и раскатистое «р» сильного шотландского акцента. — А вы первым делом, если вам нужны лошади, а не утопленники, завели бы их в сарай.
Грейтхауз кивнул и обратился к мальчику:
— Мне бы помощь не помешала.
Том быстро глянул на Мэтью, потом на арестанта, будто оценивая, сможет ли первый справиться со вторым. Увидев на каминной полке пистолет, он отложил свежеубитых кроликов и без единого слова направился к двери, собака за ним по пятам. Грейтхауз, выходя, бросил Мэтью: «Смотри за ним!» — хотя напоминаний вовсе и не требовалось. Дверь закрылась под удар далекого грома, свидетельствующего, что буря отнюдь не торопится уходить к морю.
— Ну, вот. — Слотер прислонился к стене. — Здесь хотя бы лучше, чем там, где я был. Впрочем, ненамного.
— Этот ваш друг, — обратился Мэтью к священнику. — Он же еще совсем мальчик. Вы в родстве?
— Нет. Том сюда пришел… — Бертон замолчал, прикрыв глаза. — Простите, время со мной играет в прятки. Он пришел в… в ноябре, я думаю. Прошлый ноябрь, когда у меня глаза стали отказывать.
— Пришел к вам? Как?
— Вот как сказано. В один прекрасный день вошел в нашу деревню с Джеймсом. Со стороны Бельведера, кажется, он сказал. Это такой торговый пост. Для меня хорошо, что он пришел. Его прислал Бог.
— Правда? — Что-то в тоне священника пробудило у Мэтью любопытство, впрочем, его любопытство вообще нетрудно было пробудить. — А как же это могло получиться?
Бертон, открыв глаза, уставился в пляшущее и шипящее пламя. Что он там видел — можно только гадать.
— Его послал мне Бог, чтобы я сдержал свое слово. — Он перевел дыхание, и ему ответил далекий раскат грома. — Мне скоро умирать, — продолжал он, — я чувствую, как приближается мое время. Я дремал в кресле, когда вы постучали в дверь, а… те, кто здесь жил до того, перед смертью… говорили мне, что слышат стук в дверь, и что бояться его не надо. Вот я и подумал… и я не знал сам, сплю я или бодрствую, когда пошел вам открывать. Но Бог послал мне Тома, чтобы я мог выполнить обещанное другим — тем, кто умер. Ухаживать за их могилами, пока не уйду сам из этой жизни. И Том тоже дал мне обещание. Он останется со мной, пока я не умру, и моя могила будет последней на этом кладбище. Так решилась судьба деревни Новое Единство, джентльмены. Всего за шесть месяцев с апреля по октябрь, год тому назад.
— А что случилось? — спросил Слотер. — О чем это вы говорите?
— Горячка, — тихо ответил священник. — Она косила мужчин, женщин и детей без разбора. Целыми семьями. И мою жену тоже. А я остался, чтобы, с помощью Божией и Тома, присматривать за местом последнего покоя этих людей. Они так старались построить здесь город, все старались, себя не жалея. И они заслуживают, чтобы их помнили. Вы согласны?
— Это вы так думаете, — сказал Слотер гулким голосом, которого Мэтью от него еще не слышал. — Богу на нас наплевать. Чего же тогда нам стараться?
От такого грубого заявления преподобный вздрогнул. Ответил он после паузы, и интонации его были окрашены жалостью:
— Сэр, ваше мнение выдает холод и черствость вашей души.
— Я заработал на них право.
Фраза повисла в воздухе. В камине треснуло полено, плюнув искрами, очередной порыв дождя хлестнул по крыше.
— Но вы спрашивали о Томе. — С медленной величественностью возраста хозяин дома водрузил ноги на подставку. — Он мне сказал, что пес пристал к нему на дороге, и Том его назвал в память об отце. Ну, вы понимаете. Я думаю, он был очень привязан к отцу.
— А что случилось с его родными?
— Мать умерла, когда он был еще маленьким. Младшие брат и сестра тоже умерли. Отец его был фермером. Его лягнула в грудь лошадь, и он вскоре покинул наш мир.
— М-да, — задумчиво протянул Мэтью. Конечно же, он думал о своей биографии. Мать его умерла от заражения крови, когда ему было всего три года. Отец был трудягой-пахарем в колонии Массачусетс и получил лошадиным копытом по голове, когда Мэтью было шесть. Мальчик был предоставлен милости этого мира, который нечасто бывает милостив. Но сейчас преподобный Бертон при свете дрожащего пламени напомнил Мэтью его наставника в приюте в Нью-Йорке. Директор Стаунтон отнесся к Мэтью по-человечески, ввел его в высокий мир книг, направлял его образование твердой, но уважительной рукой, и фактически именно он превратил грязного уличного мальчишку в молодого человека, чей ум никогда не давал себе покоя, ища решение той или иной загадки. Стаунтон покинул приют на шестьдесят шестом году жизни, почувствовав призвание ехать на западную границу и нести индейским племенам Спасение Господне, и на смену ему пришел мерзавец Эбен Осли. Но это дело прошлое, а сейчас Мэтью заинтересовал тот факт, что и у него, и у Тома отцы погибли по капризу рока, воспользовавшегося как средством лошадиным копытом.
— Насколько я понимаю, в колониях у Тома родственников не осталось, — продолжал Бертон. — Я думаю, он продал лошадь и отправился в путь. Примерно через год он появился здесь, если я прав.
— Насчет правоты, священник, — вмешался Слотер. — Похоже, у нас с вами один размер обуви. Если у вас найдется для меня запасная пара ботинок, это будет правое дело?
— К сожалению, сэр, у меня ее нет.
— А! — Мэтью увидел, как едва заметно улыбнулся Слотер, и красный отсвет огня мелькнул у него в глазах. — Что ж, очень жаль.
Мэтью было все равно, как это было сказано. Он прикидывал, сколько времени займет у него взять пистолет и направить на Слотера, если понадобится. Но насколько быстр может быть Слотер, закованный в железо? Скорее бы вернулся Грейтхауз. Вот Грейтхаузе ним справится даже без пистолета. Интересно, чует ли Слотер запах страха от человека — как лошадь за секунду до того, как ударить?
В камине стрельнуло, и когда Мэтью вздрогнул едва ли на долю дюйма, он услышал, как тихонько засмеялся Слотер, будто над одному ему понятной шуткой.

Глава одиннадцатая

За стенами хижины сгущались сумерки, дождь хлестал вовсю, гремел гром, прорезала небеса молния. Обычная, можно сказать, ночь в Нью-Джерси.
Но в самой хижине потрескивал огонь, излучающий веселящее тепло, разливалось от свечей дружелюбное сияние, как в хорошей таверне, а восхитительный запах кроличьего жаркого, булькающего в чугунном котелке, заставил бы Салли Алмонд выпрашивать рецепт. Том действительно оказался истинным даром Божиим, по крайней мере в умении готовить. Несколько грибов, дикий лук, морковь и картошка пошли в котел с кусками крольчатины. Пушенная по кругу фляжка Грейтхауза с бренди (закованным в цепи и четвероногим не предлагали) на миг вернула в Новое Единство капельку уюта.
На стол поставили деревянные миски, разложили по ним жаркое большим деревянным половником. В отдельную миску Том отложил порцию поменьше для Джеймса — Мэтью обратил внимание, что пес от мальчика практически не отходит. К столу подвинули еще два стула от камина, и Слотер по этому поводу поинтересовался:
— Я полагаю, что буду есть с собакой?
— Будь доволен, что тебе вообще есть дают.
Грейтхауз поставил миску для пленника на пол. Шляпа и плащ гиганта висели на стенном крюке, сам он стоял с закатанными рукавами рубашки.
Проповедник с большим достоинством ему ответил:
— Смею ли вам напомнить, мистер Грейтхауз, что мы у меня в доме? За все время, что я здесь живу, ни разу ни одного гостя не заставляли есть на полу. Я был бы вам весьма признателен, если бы на мое гостеприимство не легло подобное пятно позора — во славное имя Христа.
— Я полагаю, он должен…
— Он может сесть на скамейку для ног, — сухо перебил Бертон. — Вы поможете ему подняться, или придется старому человеку это сделать?
Грейтхауз посмотрел на Мэтью в поисках поддержки, но Мэтью мог только пожать плечами: было ясно, что преподобный Бертон в своей человечности непоколебим — даже по отношению к тем, кого к человечеству можно отнести с оговорками. И все же Мэтью заметил, что Грейтхауз сдержал ругательство, стиснув зубы, когда поставил миску арестанта на стол и затем наклонился, чтобы помочь Слотеру подняться.
Когда Мэтью подвинул ему скамейку, Слотер сказал Бертону:
— Сэр, я весьма признателен вам за вашу доброту, но позволю себе попросить еще об одной христианской милости. В этих цепях сидеть за вашим добрым столом — пытка для моей спины, и не сочтете ли вы приемлемым, если…
— Нет. — Грейтхауз ухватил его за шиворот. — Как-нибудь перебьешься.
— Одну секунду. Мистер Слотер! Позвольте спросить вас: если с вас снимут цепи, клянетесь ли вы держать себя как джентльмен и не причинять неприятностей?
— Сэр! — Лицо Грейтхауза стало наливаться кровью. — Он наш арестант, вам это ясно? Он — убийца! Снимать с него цепи — бессмысленно!
— Я поклянусь во всем, что вы захотите, — заявил Слотер. — Это правда, пастор, что я много грешил, но правда и то, что против меня грешили не менее.
Бертон кивнул. Том помог ему опуститься на стул во главе стола.
— Снимите цепи, — велел проповедник. — Никто да не будет сидеть за моим столом в цепях.
— Да во имя Гос…
Грейтхауз сумел удержаться от богохульства, лишь прикусив язык.
— Именно во имя Его, — ответил Бертон. Наклонив голову, он прислушался: — Слышите, как льет дождь?
Грейтхауз достал из кармана рубашки ключ.
— Мэтью, принеси-ка пистолет.
Мэтью подчинился и держал его наготове, пока Грейтхауз отпирал сперва ножные, потом ручные оковы. Когда цепи упали, Слотер выпрямился во весь рост так, что захрустел позвоночник.
— А-ах! — Он потянулся, подняв руки к потолку. Мэтью почему-то показалось, что арестант стал выше на пару дюймов, чем был в больнице. — Ничто так не пробуждает в человеке голод, как освобождение из оков. Я у вас в долгу, пастор.
Он уселся на скамейку, стоящую между стульями Мэтью и Грейтхауза, напротив Тома.
Грейтхауз взял пистолет, сел и не сводил глаз со Слотера. Том тем временем разливал из большого кувшина яблочный сидр по глиняным чашкам. Когда все было готово, все повторили за Бертоном короткую молитву — во время которой ни Грейтхауз, ни Мэтью не посмели опускать глаза, — и Слотер первым причмокнул губами, зарывшись в жаркое пальцами и деревянной ложкой.
Ели так, как едят голодные, без разговоров. Джеймс покончил со своей порцией и подошел попросить еще. Мэтью отметил, что Том не сразу, но вскоре украдкой передал другу кусок мяса из своей миски.
Пока жаркое готовилось, Мэтью разглядывал Тома. Мальчик по натуре казался молчаливым, замкнувшимся в собственном мире. При первой встрече он действительно рассматривал пришедших, но затем вроде бы не обращал на них особого внимания. Что-то было в нем, сопротивляющееся вопросам — еще даже до того, как их задали. Красивый был юноша, с высоким лбом и резко выделяющимся носом, похоже, когда-то сломанным. Волосы сбриты наголо. Мэтью тоже когда-то носил такую прическу — для выведения вшей. Квадратный крутой подбородок, густые черные брови над пронзительными светло-серыми глазами. Сложения Том был худощавого, но в нем не было ничего, предполагающего слабость. Он двигался с быстротой и точностью, свидетельствовавшими о физической силе и скорости реакции. Вот этот юноша, подумал Мэтью, был бы хорошим учеником в школе фехтования у Грейтхауза.
Тут Том поднял глаза от своей миски и посмотрел прямо на Мэтью коротким недобрым взглядом, как пантера. В этом взгляде читался неприкрытый вопрос: «На что это ты уставился?» Мэтью тут же опустил глаза и сказал:
— Отличное жаркое.
Том, не отвечая, вернулся к еде.
— У вас в сарае стояла когда-то лошадь, — заметил Грейтхауз, прихлебывая сидр. Пистолет лежал рядом с его миской, направленный в сторону Слотера. — Моей упряжке овес очень кстати, спасибо за него. Но что сталось с вашей лошадью?
— Пришлось ее продать, — ответил Бертон. — Том поехал на ней на той неделе в Бельведер, выменять на нужные нам вещи. Свечи, соль, сахар — припасы.
— А далеко от вас Бельведер?
— Ну… миль двенадцать, по-моему.
— Четырнадцать, — поправил его Том, не поднимая глаз.
Грейтхауз замер с чашкой у рта.
— Так что, ты поехал в этот самый Бельведер на лошади и вернулся пешком четырнадцать миль с мешком на спине? Поверить не могу!
Том пожал плечами. Молчаливый, но красноречивый ответ: «Не можешь — не верь».
— Преподобный Бертон мне сказал, — начал Мэтью, — что вы потеряли родителей. — Юноша никак не дал понять, что он слышит. — Я потерял своих очень похожим образом. У вас другие родственники есть?
Том молчал, доедая свою порцию, но сохранив еще кусочек для Джеймса. Наконец ответил, как на ничего не значащий вопрос:
— Дед есть в Абердине. И все.
— Слава шотландцам! — провозгласил Слотер.
— Я сам справляюсь. — Том посмотрел на Мэтью, пронзив его взглядом, и глотнул сидра, ставя точку в конце этого разговора.
Над хижиной зарокотал гром, дождь хлестнул по ставням. Джеймс, равнодушный к рыку природы, сел у ноги Тома, вычесывая лапой блоху.
— Грейтхауз. — Слотер добрался до дна миски, облизал подливу с пальцев. — Имя незнакомое, но я готов поклясться, что где-то вас видел. Вы в цирке не выступали?
— Нет, а ты?
— А как же. Я в молодости был акробатом — и очень успешным, если позволено мне судить. Была у меня партнерша, и мы с нею прыгали через горящие обручи. Вы когда-нибудь бывали в цирке?
Последний вопрос был обращен к Тому, который вместо ответа лишь опустил руку и почесал собаке спину.
— Я очень сочувствую вашему положению, — обратился Грейтхауз к проповеднику. — Могу ли я что-нибудь сделать для вас?
— Нет. Я лишь благодарю Бога, что страдания кончились. — Бертон прикоснулся пальцами к правому виску, будто его мучила боль воспоминаний. — Такие были хорошие люди. Так полны надежд, и так поначалу все хорошо шло. Новое Единство начиналось как яблоневый сад. Между деревней и рекой, видите ли, были плодородные поля. И люди все приезжали и приезжали, а потом на нас обрушилась горячка. Это было ужасно, сэр. Ужасно было видеть, как люди страдали, как взывали над умирающими любимыми к милосердию Господню, и все же… а я только и мог, что молиться. Из Бельведера приехал доктор и сделал все, что мог… но что он мог против такого врага? Он сам заболел и погиб. А потом… потом заболела моя жена. — Старик приложил ко лбу дрожащую руку. Снова ударил гром, уходя к востоку. — Пятьдесят два года прожили мы с ней, с моей прекрасной женой. Кашель ее бил, она умирала и сжимала мне руку до самого конца, и я шептал ей: «Подожди меня, Абигайль, прошу тебя, подожди!» Но столько еще других страдали вокруг, и я не мог думать только о себе и о своей потере. Умирали маленькие дети, бледнея и бледнея на глазах у матерей, пока их не забирала белизна смерти. Молодые крепкие мужчины, полные сил и надежд, женщины, которые приехали с ними строить новую жизнь. Вот они все — лежат теперь в могилах. Надеюсь, в мире. Но как же много они выстрадали!
Стало тихо. Только шумел снаружи дождь да трещали поленья в камине.
И вдруг Тиранус Слотер разразился хохотом.
— Закрой рот!
Грейтхауз с пылающими щеками схватил в горсть бороду арестанта и закрутил.
Слотер продолжал смеяться, и на глазах у него выступили слезы — то ли веселья, то ли от боли.
— Закрой рот, я сказал! — бешено крикнул Грейтхауз.
Джеймс, вскочив на все четыре лапы, глухо и низко зарычал, но Том положил ему руку на спину, удерживая.
— Простите! Простите! — Слотер пытался прервать смех и закашлялся так сильно, что Грейтхауз его отпустил. Мэтью не знал, что и думать. Фургон этого сумасшедшего терял колеса. — Простите! — повторил Слотер, вытирая глаза и нос, делая долгий, прерывистый вдох. — Я просто… это так… так смехотворно, что никто из вас понятия не имеет, что такое… — на последних словах глаза у него прояснились, голос окреп. Он поднял руку — почесать подбородок за лоскутной бородой. — Что такое настоящее страдание.
— Извинись перед преподобным Бертоном! — потребовал Грейтхауз с такой силой, что пена у него выступила на губах. — Клянусь Богом, иначе я тебе морду в лепешку разобью!
Кулак у него уже был сжат, рука занесена.
Слотер посмотрел на поднятый кулак, полез указательным пальцем себе в рот и вытащил обрывок крольчатины, застрявший между зубами.
— Я принесу извинения, сэр, — сказал он непринужденно, — если общество соизволит выслушать историю моих страданий.
Кулак был готов обрушиться, и Мэтью понял, что сейчас начнется кровавая неразбериха.
— Не надо! — предупредил он Грейтхауза, и налитые кровью глаза партнера обратились к нему. Потом кулак медленно опустился.
— Пусть говорит. — Перламутровые глаза проповедника смотрели между Грейтхаузом и его арестантом. — Рассказывайте, сэр. Но прошу вас не поминать имя Господне всуе.
— Благодарю вас. Можно ли мне еще чашечку сидра? Промыть старый свисток.
Бертон кивнул, и Том налил сидра в чашку.
Слотер сделал длинный глоток, прополоскал рот перед тем, как проглотить жидкость. Потом поставил чашку перед собой и стал вертеть в пальцах с щербатыми ногтями, похожими на когти.
Вдалеке прогремел гром, и второй ответил ему уже ближе.
— Был когда-то мальчик, — начал Слотер. — Английский мальчишка, с детства знавший тяжелый труд. Пьяную мать убили в кабацкой драке, когда ему еще не было десяти, и кровь ее плеснула ему на ноги, но это так, между прочим. Этот честный английский мальчуган и его отец шли по этому миру, и судьба даровала им обоим место на угольных полях Суонси. Копателями. Рыцарями лопаты и кирки. Разгребателями земли — под землей. Отец и сын, почерневшие снаружи и внутри, с черной крошкой на зубах и в глазах, и весь день под звон угольной шахты, час за часом, за жалкие пенсы на руки. Точнее, на руки отцу, потому что мальчик очень хотел, чтобы когда-нибудь отец стал богат, шагал по миру уверенно, как граф или герцог. Как человек, что-то значащий. Как отец, которым можно гордиться. Понимаете?
Все молчали. Слотер поднял палец:
— Ах, этот мальчик! Настоящий был работник этот мальчишка. Они с отцом крушили камни в шахте от рассвета до заката. Или от заката до рассвета? Что значит время, когда свет только от фонарей, и все времена года сырые и заплесневелые, как могила? Но тут, джентльмены, тут настал час несчастья! — Он оглядел всех присутствующих. — Несчастья, — повторил он это слово, будто смакуя шипящие. — Треск, тихий треск, будто крыса разгрызла кость. Потом рокот, переходящий в рев, но к тому времени уже рушилась кровля. Гром — слишком слабое слово для такого звука, сэры. А потом — в темноте нарастают крики и стоны заваленных, и эхо гулко звучит в подземных выработках, как в соборе проклятых. Одиннадцать шахтеров спустились вниз, добрать остатки из выработанной ямы. Пятерых убило на месте. Шестеро остались живы — в разной степени. У кого-то живого нашлось огниво, у одного покойника — несколько свечей в карманах. Нашли две целых лампы. Вот здесь мальчик и ждал спасения, а его отец лежал в нескольких футах с раздавленными ногами. О, как этот человек умел стонать и выть! Мальчику стыдно было, что он свидетель столь недостойного поведения.
Молния сверкнула белым за ставнями, над головой прогрохотал гром. Слотер продолжал:
— Когда наконец отцу заткнули рот рубашкой, снятой с одного из покойников, стало хотя бы слышно, как приближается помощь. Все кричали, давая знать спасателям, что еще живы. И воздух у них был, и вода, пара фляжек. Вполне могли продержаться, пока их извлекут. А потом — кто может сказать, когда именно? — снова хруст, будто крыса раскусила косточку, и — бабах! — снова камни и пыль. Буря пыли, вихри пыли. Но у них были фонари, и фонари горели. Пока не выгорели свечи дотла. Пока не доели последнюю колбаску. И снова услышали, как копают к ним шахтеры. Ближе и ближе, час за часом. Или день за днем? И снова бухнули скалы, и на этот раз погиб человек, у которого было огниво, мозги его расплескались по черной стене. Осталось пятеро живых, если считать отца мальчика, переживающего смертную муку, превращающую иногда человека в нечто меньшее, нежели человек.
Слотер снова приложился к чашке и облизнул губы.
— Они ждали. Шахтеры приближались, остался один фонарь и несколько свечей. Осталась надежда. Даже когда отец испустил последний вздох, глаза у него сделались холодные и белые и жизнь покинула его как едкий туман… оставалась надежда. А потом кто-то — старый солдат с седой бородой, который был из Шеффилда — сказал: «Слушайте». Он сказал: «Слушайте, я больше их не слышу». Конечно, все стали орать, кричать, пока легкие не надсадили, но от этого шума лишь посыпалась щебенка, и стало страшно потерять последний фонарь, так что они тихо сидели и ждали в грязной этой выработке, что наполнялась запахом мертвецов. Сидели и ждали, внутри земли, и свечи догорали одна за другой, и опустели фляжки с водой, и… да. Да. Голод стал подводить желудки. Они стали слабеть, слабеть, и наконец кто-то сказал: «Кажется, они нас бросили. Бросили, — сказал он, — бросили гнить». И кто-то сошел с ума и принялся нести бессмыслицу, брызгая слюной, пока не получил камнем по голове, а кто-то другой стоял в углу на коленях и молился Иисусу, но мальчик поклялся про себя: «Я не сдохну в этой дыре. Меня не удастся бросить гнить, выбросить, как падаль для червей».
— Итак, — говорил Слотер тихо, и красные отсветы камина играли у него на лице, — мальчик услышал, как кто-то сказал, что был однажды на корабле, попавшем в мертвый штиль на долгие недели, и когда кончилась еда и люди начали умирать… сами тогда решайте, насколько вы хотите жить. Сами решайте, можете ли вы взять нож и отрезать себе пиши. А тот человек тогда посмотрел на труп отца мальчика, и поднял нож, и сказал: «На ляжках хватит мяса, чтобы поддержать нас всех. И пить из него тоже можно. Да не будет так, что он принял такие страдания зря».
— И когда нож начал свою работу, — продолжал Слотер, — мальчик сидел и смотрел. Он, понимаете, был голоден, и оттого сам наполовину сумасшедший, а самое странное, самое непонятное… когда он съел первый ломоть мяса, когда сжал его зубами и стал жевать, выдавливая сок… он решил, что такого вкусного никогда не пробовал за всю свою жизнь.
— Бог мой! — выдохнул проповедник.
— Как свинина, — говорил Слотер, глядя в пространство. — Но слаще. Так мне говорили. Я слышал — только слышал, обращаю ваше внимание, — что если завязать человеку глаза и предложить на выбор говяжью вырезку, лошадиный бочок или человеческую ягодицу, то он всегда выберет последнее, потому что она так щедро прослоена жиром. И что в человеческом мясе ощущается дух еды и питья, поглощенных этим телом в более удачные для него времена. Есть такие, слыхал я, что предоставленные сами себе становятся рабами вкуса человечины и ничего не хотят другого. И это не говоря о внутренних органах, которые, говорят, способны творить чудеса, восстанавливая полумертвых. Особенно сердце и мозг.
— А! — перебил он себя жизнерадостно. — Заканчиваю свою историю, джентльмены. Когда он наконец пробился из темноты по тесному ходу, куда мог протиснуться лишь отчаявшийся мальчишка, оставив — к несчастью, но по необходимости — под землей двух своих компаньонов, он через некоторое время пробрался в дом Сэмюэла Додсона, владельца этой шахты. Там он перерезал глотки господину Додсону, его красавице жене и трем маленьким Додсонам, выбрив их из этого мира, после чего сгорел дом, где они лежали.
Он допил сидр, поднял чашку, как награду герою своей истории, и когда Грейтхауз выбил у него чашку из рук, и Джеймс снова залаял на Слотера пистолетными выстрелами, посмотрел на своего угнетателя испуганным взглядом.
— А что такое? — спросил он искательно. — Вы не любите истории со счастливым концом?
Мэтью не доел жаркое — на дне миски остался жирный коричневый кусочек, но желудок сводило при мысли о еде, и Мэтью пальцем отодвинул миску, пытаясь понять, сумеет он сохранить уже съеденное.
— Не будешь доедать? — спросил Том, и когда Мэтью покачал головой, потянулся через стол, взял миску Мэтью и поставил на пол, как дополнительный подарок Джеймсу.
— Благодарю за вашу исповедь, — хрипло проговорил преподобный Бертон. Костяшки сплетенных пальцев у него побледнели. — Я сочувствую вашей… тяжелой судьбе.
— Но кто сказал, что это случилось со мной? Я только пересказал историю, слышанную от давнего-давнего знакомого. — Слотер нахмурился. — Пастор, неужто я похож на чудовище, готовое съесть собственного отца?
— Ты безумен, как хромой козел, — сказал ему Грейтхауз. Краска медленно сходила с его лица. Он потер лоб, будто пытаясь избавиться от кровавых сцен, которые живописал Слотер, потом обратился к Бертону: — Мы весьма благодарны вам за гостеприимство. Если нам будет позволено переночевать в сарае, завтра утром мы двинемся в путь, не теряя времени.
— В Форт-Лоренс.
— Да, сэр.
— Тогда есть одна вещь, которую вы должны знать. — Мэтью подался вперед: в голосе старого священника он услышал интонации, не сулящие ничего доброго. — Форт-Лоренс опустел за… за много лет до того, как возникло Новое Единство. В Бельведере говорят, что причиной тому было столкновение с индейцами более тридцати лет назад. В результате ряда набегов жители были истреблены или уехали, а форт разрушен. И потому я не совсем понимаю, зачем вы везете заключенного в Форт-Лоренс, где сейчас одни развалины.
Ни Мэтью, ни Грейтхауз не нашлись, что сказать, но Слотер не задержался с ответом:
— Они меня везут в Форт-Лоренс — точнее сказать, в развалины Форт-Лоренса, — чтобы завладеть деньгами и безделушками, которые я там закопал. Мы договорились, что, если я отведу их к кладу и отдам им, они меня отпустят. Но вот такое дело, сэр: я думаю, что они лгут. Я думаю, что они возьмут деньги и либо оставят меня в оковах, либо, что вероятнее, убьют. — Он замолчал, давая время преподобному понять смысл сказанного. Оба его конвоира потеряли дар речи от удивления. — Я вижу у вас в том углу Библию, сэр. Не сделаете ли вы богоугодное дело и не заставите ли этих людей поклясться на Святой Библии, что они выполнят свое обещание?

Глава двенадцатая

Мэтью внутренне сжался, зная, что никогда не посмеет положить руку на Библию и произнести ложь. Подчеркивая, какая опасность ему грозит, блеснула белым за ставнями очередная молния и ударил над головой гром. Мэтью сидел, опустив голову, уставясь на пятно на столе.
Грейтхауз поскреб щетину на подбородке, но более никак своих чувств не проявил.
— Сделайте это, пастор! — настойчиво повторял Слотер, и брови его подергивались. — Заставьте их поклясться на Книге.
Бертон постучал пальцами по столу. Он смотрел в сторону голоса, но ничего не говорил какое-то время, и Мэтью казалось, будто он в темном туннеле, а не в освещенной свечами комнате. Наконец проповедник сказал:
— Очевидным образом вы чувствуете, что отданы на произвол этих двух человек. Тем не менее я предполагаю, что эту… договоренность инициировали вы? Я не могу одобрить ничего подобного. Джентльмены, перед Богом умоляю вас оставить вашу алчность и поступить так, как будет лучше для общего блага. А именно — доставить вашего узника соответствующим властям в Нью-Йорк. Наградой за это вам послужит знание, что вы правильно поступили по отношению к своему собрату-человеку.
— Заставьте их поклясться! — прошипел Слотер. — С рукой на Книге!
— Этого не будет, — торжественно ответил проповедник. — Я, имея ограниченный ум, не понимаю их мотивов, однако Бог, ум неограниченный, знает их. Единственное, что я могу сказать: не дайте жадности завести вас в бездну разрушения. Отвезите этого человека, со всем должным к нему уважением, в Нью-Йорк, как вам было поручено, и расстаньтесь с ним. Помните, что Христос проявлял милосердие к самым жалким человеческим обломкам. Не следует ли и нам пытаться жить так же?
— Вот верно! — энергично закивал Слотер. — Милосердие! Слушайте проповедника, джентльмены, он дело говорит. Как по-вашему?
— По-моему, — сказал Грейтхауз, — пора тебе снова надеть цепи.
Обремененный кандалами, цепью и тяжелым ядром, Слотер опустился на пол спиной к стене и закрыл глаза. Джеймс понюхал воздух и зарычал в его сторону. Снаружи все так же непрестанно шумел дождь. Мэтью заметил, что кое-где протекает крыша, и Том расставил под протечками горшки. Преподобный Бертон попросил Грейтхауза принести к столу Библию и прочесть из Первого Послания к Тимофею, что Грейтхауз и сделал без каких-либо сетований. Том начал оттирать миски и ложки золой, и Мэтью стал молча ему помогать.
Когда посуда была вымыта, Том снял с книжной полки коробку и открыл ее перед Мэтью.
— Играешь? — спросил он, показывая набор грубо вырезанных, но вполне пригодных фигур из темного дерева и из дерева посветлее. Мэтью кивнул, удивляясь и радуясь, что в этих Богом забытых лесах нашлось одно из самых любимых его развлечений. Том притащил потертую шахматную доску из буфета в глубине комнаты, они с Мэтью сели друг напротив друга у камина, поставили доску с фигурами на маленький столик и начали войну.
Первую партию Мэтью выиграл легко. Вторая пошла труднее, чем ожидалась, и Мэтью понял, что Том учится быстро, потому что в процессе борьбы Мэтью потерял ферзя, оборона короля была под угрозой, а кони Тома угрожали устроить хаос. Но опыт взял свое, и Том, кивнув, перевернул своего короля, когда тому некуда было деваться.
Во время третьей партии Мэтью заметил, что Том то и дело наклоняется и почесывает или гладит собаку, лежащую у его ног. Между этими двумя явно была сильная связь, и в какой-то момент Том поднял Джеймса к себе на колени и чесал ему спину, пока Мэтью раздумывал над очередным ходом.
— Отпустишь его? — спросил Том тихо, чтобы не услышал ни Грейтхауз, занятый чтением Первого Послания к Тимофею, ни похрапывающий на полу Слотер.
Мэтью понял, что Том говорит не о слоне, к которому подкрадывались две ладьи.
— Нет, — ответил он так же тихо.
— Убьешь?
— Нет.
Том подождал, пока Мэтью сделает ход, а потом сказал:
— Может быть, придется.
Третья партия тоже завершилась победой Мэтью, но сперва многим солдатам всех рангов и родов войск пришлось пожертвовать жизнью ради своих генералов.
Грейтхауз закончил чтение, преподобный Бертон одобрительно кивнул, Джеймс соскочил с хозяйских колен и свернулся на своей соломенной постели. Мэтью полез в жилетный карман, достал кожаный мешочек с завязками, который купил, чтобы уберечь от стихий часы — подарок Кэтрин Герральд. Том с интересом смотрел, как он открыл мешок и посмотрел на циферблат, убедившись, что уже почти восемь вечера.
— Вставай! — Грейтхауз взял Шляпу и плащ и весьма чувствительно пнул Слотера в самый любимый кусочек людоеда — в ягодицу. — Спать пора.
Бертон зажег новую свечу и вставил ее в жестяной фонарь с пробитыми отверстиями. Мэтью, держа пистолет под плащом, взял у него фонарь, и процессия, состоящая из Грейтхауза, Слотера и его самого двинулась в дождливую тьму навстречу тяжелой ночи, в которую ни один из конвоиров не поспал и на голландский пенс, зато арестант храпел, как на королевских простынях.
С рассветом дождь превратился в мерзкую морось, а серые тучи цеплялись за ветки деревьев. Том вышел из хижины в сопровождении Джеймса, чтобы помочь запрягать. Слотер без сопротивления позволил засунуть себя в фургон, где лег на пол в позе молчаливого наблюдателя. Грейтхауз поднял свой плащ, выжал и надел на плечи — мокрый плащ на мокрый сюртук на мокрую рубашку. Залез на свое сиденье и взял вожжи, в то время как Мэтью снова досталось следить за арестованным. Но если судить по виду, то от Слотера неприятностей ожидать не приходилось. Глаза у него опухли со сна, и зевал он так, что мог вывихнуть челюсть.
— Удачи вам! — сказал им вслед Том, повернулся и взошел на крыльцо хижины, сопровождаемый Джеймсом.
Фургон тронулся в темноватом тумане, стелющемся почти по самой земле. Миновав две заброшенные хижины, глинистая колея свернула к юго-западу, как и предсказывал Слотер. Лес по обе стороны дороги сделался гуще, дождь капал с деревьев, птицы затихли. Ветер тоже стих, и это было благом, поскольку все трое промокших путешественников и без того замерзли. Еще дальше ответвлялась новая колея на юг, и Мэтью решил, что это скорее всего поворот на Бельведер. Грейтхауз свернул на этот путь — назвать его дорогой было примерно то же, что белладонну назвать пряностью. Вскоре черная грязь налипла на колеса и копыта, еще больше замедляя продвижение, и дорога стала заметно подниматься в гору.
— Ну и колея, черт бы ее побрал! — сказал Грейтхауз мрачно, как будто Мэтью в этом виноват.
— Сэры! — вдруг заговорил Слотер. — Можно вас спросить, на что вы потратите деньги?
Ни Мэтью, ни Грейтхауз не были в настроении вести разговор. Слотер поправил цепи поудобнее, сел, насколько они ему позволяли, и подставил лицо жалящей мороси.
— Я вот первым делом побреюсь и приму ванну. Настоящую ванну. А потом новый костюм. Что-нибудь весьма респектабельное. И новую шляпу. Что-нибудь вроде вашей, Мэтью, этот стиль мне нравится. А потом — место на корабле. Уехать отсюда как можно быстрее. Берите эти колонии себе, джентльмены, делайте с ними что хотите. Ну кому в здравом уме и твердой памяти нужна такая вот… такая пустота? Скажите, мистер Грейтхауз, вы не скучаете по Лондону?
Ответа не последовало.
— А я скучаю. Не скажу, что собираюсь остановиться в Лондоне — нет смысла менять одну тюрьму на другую. Нет, я лишь загляну в Лондон, чтобы сориентироваться и лечь на курс. А затем, наверное, поеду в Европу. В любую страну, где нет войны, поскольку дни солдатской службы для меня уже позади. — Он встряхнул головой, рассыпав брызги. — Я постараюсь найти страну, — продолжал он, — где куплю себе титул. Лорд Слотер. Или барон Слотер, или маркиз де Слотер. Не сомневаюсь, что это возможно. В наши дни, в наш век, с деньгами не имеет смысла быть простолюдином.
Лошади тянули вперед и вверх, дорога продолжала идти на подъем. Дождь лил, не ослабевая, вода стекала с треуголки Мэтью, бежала полипу Грейтхауза, скатывалась со шляпы. Мэтью был уверен, что они уже две мили проехали с начала подъема, лошади шагали с трудом, и колеса то залипали, то скользили юзом.
— А вы ведь меня убьете.
Мэтью посмотрел Слотеру в лицо. Арестант глядел на него бесстрастно, слегка склонив голову набок.
— Я бы убил, — продолжал Слотер прежде, чем Мэтью успел сформулировать ответ. — В смысле, будь я на вашем месте. Получил бы деньги, а потом убил бы вас. Это если бы вы были на моем, конечно. — Он улыбнулся едва заметно. — И правда. Что такое пять фунтов, если у вас в руках пятьдесят или более? А я ведь — как вы меня назвали, мистер Грейтхауз? А, да. Обыкновенный преступник.
— Мы не будем вас убивать, — ответил Мэтью.
— Но ведь и не отпустите? Вы не собираетесь держать слово, я знаю. Да, Мэтью, я это вижу у вас в глазах. Итак, если вы меня не отпускаете, но и не собираетесь убивать, что вы тогда расскажете своим нанимателям о деньгах? Потому что в Нью-Йорке я наверняка расскажу им, что вы завладели моим кладом, ибо зачем бы мне молчать? И они захотят от него долю, разве нет? И долю приличную, я бы сказал. Я-то знаю, что такое жадность!
— Заткнись, — бросил Грейтхауз через плечо. Кажется, телега добралась наконец, слава Богу, до вершины крутого подъема.
— Мне кажется, это проблема для вас обоих, — продолжал Слотер, ничуть не испугавшись. — И для меня тоже. Неужто вы хотите делиться деньгами с людьми, которые не осмелились даже панталоны запачкать, чтобы привезти меня? Вы двое сделали всю работу за вшивые пять фунтов? Стыд и позор, джентльмены.
— Мэтью, — мрачно сказал Грейтхауз. — Если он снова заговорит, вставь ему, будь добр, ствол пистолета в пасть.
— Ну-ну, вы же знаете, что молодой человек этого не сделает. Я разбираюсь в пистолетах, сэр, как разбираюсь в бритвах. Что если он выстрелит и выбьет мне мозги вместе с затылком? Прощайте, денежки! Мертвый Слотер, и ни пенни для Грейтхауза и Корбетта. Нет, сэр, разумнее всего было бы заверить меня, что вы меня отпустите после того, как я вам покажу ларец, а потом… если вы не лжец, молодой человек… я буду очень благодарен, если и вправду отпустите меня идти своей дорогой. Я буду вспоминать вас добром, лежа в Европе на шелковых подушках.
— Слушай, сделай нам всем одолжение, заткни свою чертову па…
Но тут сам Грейтхауз замолчал, потому что упряжка выехала на гребень холма, и открылся извилистый спуск. Справа рос густой лес. Слева — обрыв, уходящий в лесистую расщелину, где на глубине пятидесяти футов гуляли по дну клочья тумана.
— Боже мой, — сказал Слотер, перегибаясь через борт телеги. — Я совсем забыл про этот опасный спуск.
Грейтхауз крепко натянул вожжи — впрочем, необходимости в этом не было, лошади уперлись в землю, и одна из них переливисто заржала. Это ржание звучало так: «И не вздумайте меня туда гнать!»
Они молча сидели под дождем. У Грейтхауза поникли плечи, вода капала с подбородка. Мэтью протер глаза — руку с пистолетом он спрятал под защиту хлюпающего плаща. Слотер длинно-длинно вздохнул и сказал наконец:
— Чуть больше мили осталось до Форт-Лоренса, джентльмены. Как вам будет угодно поступить?
Когда Грейтхауз заговорил, голос его был натянут, как ирокезская тетива.
— Н-но, пошли!
Он хлестнул вожжами, лошади не тронулись с места. Он хлестнул сильнее, уже с некоторой злостью, и одна лошадь двинулись вперед, потащив за собой ту, которая выражала протест. Фургон покатился, перед ней бежали ручейки грязи.
— Поглядывай на обрыв, — велел Грейтхауз Мэтью, хотя мог бы и не говорить: Мэтью и так уже измерял расстояние между колесом и катастрофой. Копыта уверенно вспахивали грязь, но все время была опасность, что они накренятся влево. Если поедут, и Грейтхауз не успеет выправить фургон, он вполне может полететь с обрыва, и лес с туманом скроют кости на ближайшие сто лет.
Фургон спустился еще на шестьдесят ярдов, и стало ясно, что дорога, измученная временем и непогодами, сужается.
— Близко здесь, — сказал Мэтью. — Два фута, не больше.
И тут он с испугом понял, что на несколько минут полностью отвлекся от Слотера. Ему вдруг представилось, как Слотер вихрем налетает на него и бросает навстречу смерти. Но арестант сидел, ни на дюйм не сдвинувшись, и глаза закрыл, защищая их от мелкого дождя.
Телега шла вниз по скользкой глине. Мэтью с тревогой смотрел, как приближается к колесам левый край дороги, где дождевые потоки срезали приличный пласт земли. Лошади ржали и мотали головами. Грейтхауз посмотрел влево, увидел, сколь малое расстояние отделяет колеса от края. Меньше десяти дюймов — слишком близко, чтобы не беспокоиться по этому поводу. Потянув на себя вожжи, он крикнул:
— Тпру-у!
Слотер открыл глаза.
Грейтхауз поставил тормоз. Обернулся, стер плащом воду с глаз и мрачно посмотрел на арестанта.
— Что будем делать? — спросил Мэтью.
— Не нравится мне эта чертова дорога. Не хочу вести лошадей по ней слишком далеко — она может быть там еще сильнее смыта. — Он обернулся назад, на пройденный спуск. — И развернуться негде. Адова будет работа — поднять туда фургон задним ходом.
— Повторяю свой вопрос.
— Я его с первого раза расслышал. — Грейтхауз бросил на Мэтью взгляд, от которого кровь стыла в жилах. — Единственное, что мы можем сделать, если хотим добраться до этого форта, — идти пешком.
— Разумное предложение, — заметил Слотер и не успел вздохнуть, как на него налетел Хадсон Грейтхауз, а когда Грейтхауз на кого-нибудь налетал, человеку деваться было некуда. Одной рукой ухватив за рубашку, другой за бороду, Грейтхауз наклонился к Слотеру, и глаза его горели как лампы.
— Не раскрывай рта, — прошипел Грейтхауз. — Ничего не делай такого, что может мне не понравиться.
Голос у него дрожал, не от страха — от потери самообладания. Мэтью давно понял, что это было чуть ли не основным свойством его натуры.
Слотер подчинился. На его лице не отразилось никаких чувств.
Минута ушла у Грейтхауза на то, чтобы взять себя в руки, но рубашку и бороду арестанта он не выпустил.
— Да, мы пойдем пешком. Да, я разомкну твои оковы. Ведь ты же этого хочешь, да? Ты всю дорогу на это рассчитывал?
Слотер, подчиняясь предыдущему приказу Грейтхауза, не сказал ни слова.
— Я гарантирую, что тут еще больше мили идти, — сказал Мэтью, глядя на долгий спуск.
— И ты тоже тихо. Дай мне подумать.
Дурной признак, подумал Мэтью. Человека действия заставили размышлять.
— Сколько весит тот ларец? — Вопрос был адресован арестанту. Когда тот не ответил, Грейтхауз закрутил ему бороду сильнее: — Можешь отвечать.
В глазах Слотера не отразилось никакого беспокойства.
— Один человек вполне способен его нести.
— Ладно. Но не забудь, что я всю дорогу буду держать тебя под прицелом, и видит Бог, попробуй только учудить что-нибудь, что мне не понравится — получишь пулю в колено. Слышишь, что я говорю?
— Я вас слышу, сэр. Но зачем же мне что-либо делать такое, что вам не понравится, когда я желаю расстаться с вами даже больше, чем вы желаете увидеть мою спину?
Грейтхауз подержал его еще пару секунд, показывая, кто тут главный, — и отпустил. Полез в карман за ключом, отпер наручники и ножные кандалы, хотя Мэтью и смотрел на него с нарастающим напряжением. Тревожное ощущение работы, которая делается неправильно.
Слотер потер запястья:
— Не соблаговолите ли вы, сэр, — спросил он шелковым голосом, — выбросить этот ключ вниз, в лощину?
Грейтхауз покачал головой, зажав ключ в кулаке.
— Тогда у нас здесь проблема, и я знал, что мы к этому придем. — Едва заметная раздражающая улыбка мелькнула у Слотера на лице. — Ведь это же вопрос доверия? Я доверяю вам — вам обоим, — в том, что вы выполните свое обещание, хотя вас так легко отпустил этот простак-пастор. Зачем мне вести вас к ларцу, если не будет — хотя бы! — с вашей стороны какого-то доказательства, что я не окажусь опять в цепях, когда вы получите клад? — Грейтхауз не ответил, и на лице Слотера мелькнула гримаса раздражения. — Скажите ему, молодой человек, что я никуда не пойду, если он не выбросит ключ.
— Значит, долго нам тут придется просидеть, — ответил Грейтхауз.
— Значит, долго, — согласился Слотер.
Они смотрели друг на друга в упор, ни один из них не шевельнулся. Вдруг неуловимым движением Грейтхауз снова взметнул руку, чтобы схватить Слотера за бороду, но рука не дошла до цели — Слотер перехватил ее. Грязные пальцы с неровными острыми ногтями вцепились в запястье Грейтхауза с заметной (и весьма тревожной, на взгляд Мэтью) силой.
— Вы забываетесь, сэр, — спокойно произнес Слотер. — Здесь больше нет конвоиров и заключенного. Мы теперь партнеры.
— Ты спятил!
— Отнюдь, сэр. — Он со скучающим видом отпустил руку Грейтхауза. — Если мне надлежит вести вас в форт, то я хочу иметь уверенность, что меня не приведут обратно и не закуют в это железо. Вы поклялись меня освободить и не убивать. Я принимаю ваше заверение. Но докажите мне, что могу вам доверять — выбросьте ключ.
Грейтхауз посмотрел на Мэтью в поисках подсказки, и впервые Мэтью увидел в его глазах беспомощность. Жуткое было зрелище — прореха в броне рыцаря. Однако у Мэтью была собственная бочка дегтя, доведшая их с Грейтхаузом до такого жалкого состояния.
— Будь оно все проклято, — сказал Грейтхауз в пространство, сделал долгий вдох, выдохнул сквозь стиснутые зубы и занес руку для броска.
— Минуточку! — Слотер протянул к нему руку ладонью вверх. — Лучше будет, если я сам его брошу. — Глаза арестанта тяжело смотрели из-под опухших век. — И кстати, у меня создалось впечатление, что вы переместили ключ в другую руку как раз перед последней попыткой выкрутить мне бороду. Сейчас он находится, насколько я понимаю, в кармане вашего сюртука с левой стороны.
Грейтхауз опустил голову, а когда поднял ее снова, на лице была растерянная — если не жалкая — улыбка.
— Как ты сам сказал в больнице, нельзя обвинять ветер в том, что он хочет дуть.
— Совершенно верно. Тем не менее я когда-то выбрил несколько человек, пытавшихся направить свой ветер в мою сторону. Ключ, будьте добры? — Он пошевелил омерзительными пальцами.
— А потом захочешь пистолет? — спросил Грейтхауз, доставая ключ из кармана сюртука и опуская Слотеру в ладонь.
— В этом нет необходимости. Я уверен, что вы не станете в меня стрелять — по крайней мере до тех пор, пока не получите ларец. Кроме того, сырая погода с порохом не дружит.
Слотер выбросил ключ в провал. Слышно было, как он металлически звякнул, стукнувшись о дерево. А Слотер, избавившись от этого препятствия на пути к жизни титулованного негодяя, улыбнулся королевской улыбкой:
— Итак, в путь, джентльмены!
Не обращая внимания на Мэтью, который высунул из-под плаща ствол пистолета как символ угрозы, Слотер вылез из фургона и зашагал, твердо ставя ноги в грязь, по коварной дороге в долину Форт-Лоренса.
Грейтхауз направился за ним.
Мэтью почувствовал, как подступает к горлу ком, будто его душат. Признание, понял он. Все слова перепутались с этим словом. Он протянул руку, схватил Грейтхауза за рукав.
— Хадсон! — начал он, почти задыхаясь.
Грейтхауз посмотрел на него из-под опущенных бровей.
— Послушайте, — заговорил Мэтью. — Нам не надо туда за ним. Я должен вам что-то…
— Идете, сэры? — окликнул их Слотер, удалившийся уже ярдов на двадцать.
— Все в порядке, Мэтью, — ответил вполголоса Грейтхауз. — Я с ним справлюсь, не волнуйся. Ключ от кандалов у меня в кармане, а выбросил он ключ от моей комнаты в пансионе. — Грейтхауз обернулся к Слотеру: — Мы идем! — ответил он и вылез из телеги на раскисшую дорогу.
Мэтью смотрел, как он ступает за Слотером по уходящей вниз колее. Мокрая погода с порохом не дружит. Тоже верно. И пистолет у него в руке может оказаться бесполезным, если наступит время спустить курок. Жаль, что Грейтхауз не захватил рапиру: это помогло бы при любой погоде, в солнце или в дождь. А ему надо вылезать из телеги навстречу тому, что ждет его впереди, затолкать чувство вины поглубже, туда, где была когда-то храбрость. Он что, сам начал верить в эти байки о своей звездной знаменитости, сочиненные «Уховерткой»? Так низко он пал с лета?
Грейтхауз остановился его подождать, остановился и шедший перед ним Слотер. В хороших манерах этому убийце никак не откажешь.
Когда ботинки Мэтью коснулись земли, он почти ждал, что она разверзнется, поглотить его, поплывет с ним вниз, вниз, вниз, где давно разожжен для его уюта новый зимний очаг — в аду.
И он пошел вперед, неся невидимые кандалы, превращающие в заключенных даже самых богатых людей.

Глава тринадцатая

Шагая за Грейтхаузом в нескольких ярдах, Мэтью дважды чуть не заговорил о деньгах профессора Фелла, но оба раза его перебивал внутренний голос:
«Ты его слышал? Он же сказал: не волнуйся. Твой старший напарник сказал, и он тебе мозги вышибет, если ты сообщишь ему сейчас, в этот прискорбный момент, что у тебя хватит денег выкупить Зеда. Так что сделай себе одолжение: подержи язык за зубами».
С неба по-прежнему сыпалась противная мелкая морось. Они шли в щупальцах тумана, который тоже не улучшал Мэтью настроения. Щупальца медленно переползали вокруг, будто затягивая глубже, и Мэтью не мог не вспомнить красного осьминога на бумажной печати и его восемь щупалец, раскинувшихся, чтобы захватить мир.
Внизу у дороги сквозь туман показалась зеленая стена футов пятнадцати высотой, кое-где покрытая пятнами винно-красного и светло-желтого. Сперва Мэтью решил, что это какой-то исключительно густой участок леса, но через десяток ярдов разобрал, что это отдельные древесные стволы, заостренные топором на концах, оплетенные паутиной лиан и лоз, протянувшихся из лесу, чтобы вернуть себе территорию, бывшую когда-то Форт-Лоренсом. Мертвый город — и совершенно безмолвный. Дорога плавно изгибалась влево и входила в форт через обгорелую неровную брешь, где когда-то стояли главные ворота. Вдруг что-то захрустело в лесу справа, тяжелое и темное, отчего даже Слотер замер посреди грязной дороги. Но что бы это ни было — лось или дикий кабан скорее всего, — тварь пошла своей дорогой и исчезла в густом подлеске.
— Дай мне пистолет, — велел Грейтхауз, и Мэтью с облегчением передал ему оружие. Остановившийся было Слотер пошел вперед, но Грейтхауз крикнул ему:
— Подожди!
Босоногий изверг из мясницкой цирюльни послушался кротко, как ягненок.
По мере приближения к форту становилось ясно, что огонь обошелся с голландцами немилосердно. Большие участки древесной стены выгорели начисто, и следы стихии виднелись под природной сетью даже тридцать лет спустя. Бывшая караульная у правого переднего угла превратилась в свалку горелых бревен, удерживаемых вместе только лианами. Крыша, напоминавшая шляпу колдуна, провалилась и висела над стеной под странным углом, будто отвергающим силу тяжести. Мэтью видел кое-где пушечные порты, вполне пригодные по размерам, чтобы стволы ружей извергали из них заряды щебня, гвоздей или стекла, если не свинцовые пули. Но было ясно и то, что исход этой битвы решили индейский томагавк и тетива, и Мэтью подумал, сколько же еще наконечников стрел можно найти в этих бревнах. Или сколько скелетов лежит внутри стен.
— Правда, красиво? — Слотер остановился перед дырой, где были ворота. Подбоченился и залюбовался так, будто он уже граф, а это — его замок безумца. — Мы его нашли на старой карте. Как раз то, что нужно двум работягам с большой дороги, чтобы передохнуть на пару дней и спрятать свое золото под надежной охраной забытых мертвецов. — Он широко улыбнулся своим новым партнерам. — Не зайти ли нам?
— Ты первый, — показал пистолетом Грейтхауз.
— Вам все еще необходимо размахивать этой штукой? Я думал, мы это уже прошли. — Вдруг Слотер скривился и схватился за живот. — О Боже. Из уважения к вам, джентльмены, я удерживал в себе дерьмо, но сейчас должен его выпустить. Прошу прошения.
Он зашагал влево, в небольшую впадину, полную ветвей и листьев.
— И куда это ты? — двинулся за ним Грейтхауз.
— Я только что сказал. — Слотер метнул на него неприязненный взгляд. — Хотите подержать меня за руку?
Он спустился в лощинку, не обращая внимания на пистолет, и стащил с себя штаны, обнажив большую белую округлость. Мэтью и Грейтхауз тут же отвели глаза.
— Оставайся на виду! — велел Грейтхауз, сделав несколько шагов в сторону. Послышались ругательства, кряхтение, охание, из чего было ясно, что процесс действительно тяжелый. Мэтью видел только макушку Слотера, и больше ничего видеть не хотел бы. Наконец звуки стихли, послышалось шуршание горсти собираемых и, очевидно, используемых листьев. Снова появился Слотер, уже с завязанными штанами. За ним хвостом волочился подол серой рубашки.
— Благодарю, — сказал он. — Теперь я готов.
— Иди вперед, — велел Грейтхауз. — И медленно.
Слотер вошел в мертвый форт, затем Грейтхауз, отстав на несколько футов, и следом Мэтью.
В развалинах стен лежали руины небольшого поселка. Лошадиные тропы между бревенчатыми зданиями заросли сорняками, терялись под мусором вроде разломанных бочек и разбитой посуды. Огонь сожрал внутренности почти всех зданий, оставив обгорелые головешки бревен. Перевернутый фургон и голые оконные рамы со срубленными ставнями на немногих уцелевших домах свидетельствовали о бурных событиях. Сорванные с петель двери валялись на земле. Ворвавшись в стены, индейцы разрушали дом за домом, и Мэтью не думал, чтобы через час после падения стен много поселенцев осталось в живых.
Но скелетов в развалинах Форт-Лоренса Мэтью не видел и был благодарен за это судьбе. Либо индейцы унесли трупы, либо пришли потом другие голландцы и похоронили собратьев. Но все равно место было мрачное, и воображение быстро рисовало обугленные трупы в кучах остывшей золы.
В этой картинке был единственный положительный момент: моросящий дождь стал мельче, хотя небо по-прежнему было низким и свинцовым. С запада начинал задувать холодный ветер, показывая, что дни осени уже сочтены.
Грейтхауз и Мэтью уходили вслед за Слотером все глубже и глубже к центру поселка. Мэтью дернулся, чуть не наступив на голову фарфоровой куколки — синие глаза смотрели из гущи бурьяна, а тело давно уже было раздавлено в пыль. Потом появилось несколько нетронутых бревенчатых хижин и еще два сооружения — судя по всему, сарай и небольшой склад. Они стояли кольцом, окружая площадь с каменным колодцем под остроконечной крышей. И сарай, и склад испытали на себе действие огня, но остались стоять, хижины же находились на разных стадиях разрушения. Слотер направился к хижине, у которой была целая крыша, и Мэтью понял, что они дошли до тайника разбойника.
— Стой! — крикнул Грейтхауз прежде, чем Слотер вошел в дыру, где когда-то была дверь. Слотер остановился на пороге и подождал, скривившись в гримасе, которую можно было бы назвать раздраженной.
— Как вам будет угодно, сэр. Желаете войти первым и убедиться, что я не заведу вас на половицы, которые провалятся у вас под ногами?
Грейтхауз внимательно смотрел внутрь хижины, и Мэтью тоже. Там было темно и мало что видно.
— Давай вперед, — велел Грейтхауз, подкрепив слова движением пистолета.
Босые ноги Слотера оставили на половицах грязные следы.
Единственная комната оказалась мрачной и суровой и явно была такой с самого начала. Но Слотер и Рэттисон соорудили себе здесь что-то вроде жилища. На полу валялись две кучи соломы, как подстилка у Джеймса, но побольше, для людей. В очаге из тесаного камня лежала груда золы и куски обугленной еды, а рядом с очагом — котлы и сковородки, указывающие, что хотя бы один из негодяев что-то готовил. Еще были два исцарапанных стула и сундук с кожаной обивкой, служивший в основном столом. Пара шерстяных одеял, сложенных в углу, указывала, что стремление к порядку может существовать и в сердце хаоса. И Грейтхауз, и Мэтью сразу отметили, что возле камина стоит прислоненная к стене деревянная лопата с железной оковкой на конце.
Именно к этому приспособлению направился Слотер, когда Грейтхауз резко сказал:
— Стой!
Слотер не обратил внимания, и тогда Грейтхауз большим пальцем взвел курок до конца.
Слотер застыл, протянув руку к лопате.
— Я все же полагал, что вы хотите получить ларец. Если так, то лопата нам пригодится.
Грейтхауз держал пистолет наведенным и у него подрагивала щека.
— Ладно, возьми ее.
Слотер подошел к одной из куч соломы и отбросил ее ногой. Мэтью решил, что Слотер не доверял Рэттисону и потому спал на своем сокровище. Слотер ударил лопатой в пол, оторвал короткую доску и отложил в сторону. Потом поднял и отодвинул еще три, после чего отступил и с издевательским поклоном произнес:
— Сэры, ваше сокровище вас ждет.
Настороженно глядя на лопату в руке Слотера, Грейтхауз и Мэтью подошли заглянуть в дыру — и увидели соломенный прямоугольник.
— Оно внизу, — пояснил Слотер. — Желаете вы копать или я сам буду?
— Ты, — ответил Грейтхауз. — Но если что-нибудь полетит нам в глаза…
— Человек с пистолетом опасается пригоршни сена, — грустно улыбнулся Слотер. — Куда катится мир? — И начал вскапывать солому, аккуратно складывая ее рядом с отверстием в полу.
— Вы действительно потрудились его спрятать, — заметил Мэтью, наблюдая работу Слотера. Сердце у него забилось сильнее. Когда ларец выйдет на поверхность, останется адова работа доставить обратно к фургону резко протестующего арестанта. — Подозреваю, вы не доверяли Рэттисону в той степени, в которой вам хотелось бы?
— Я вообще никому не доверяю, хочется мне того или нет. — В сером сумраке кружилась соломенная пыль. — Но в основном я беспокоился из-за индейцев. Они все еще поблизости, я их видел, когда они тут шныряли. Не хотелось бы, чтобы они нашли ларец с золотыми безделушками прямо посреди… — Железо лопаты стукнуло обо что-то твердое. — Ну, вот так. Не слишком глубоко, но достаточно. Возьмите.
Он протянул лопату Мэтью — тот помедлил, глядя на Грейтхауза. Получил утвердительный кивок и принял лопату.
Слотер присел, обеими руками убрал последний слой соломы и вытащил нечто, завернутое в грязную мешковину. Медленно, поскольку предмет этот казался тяжелым, он снял мешковину и бросил на пол.
— Ну вот, — произнес он с заметной гордостью. — Результат нашего соглашения.
Самый обыкновенный ларец дюймов шести высотой, сделанный из полированного темного дерева. Слотер повернул его, демонстрируя две медные щеколды, по одной вертикально с каждой стороны от замочной скважины.
— Я его вам открою, — предупредительно предложил Слотер и тут же положил палец на щеколду.
— Не так сразу, — остановил его напряженный голос Грейтхауза. Пистолет смотрел точно на Слотера. — Я вижу замочную скважину. Где ключ?
— Ключ не нужен, ларец не заперт, могу вас заверить.
— Естественно было бы запереть ларец перед тем, как закапывать. Я бы запер.
— Сэр! — Слотер снова улыбнулся, как бедному дурачку. — Это же ларец, а не змея. Он вас не укусит.
— Из собственного опыта, мистер Слотер, я знаю, что и ларец способен укусить. Особенно если у него внутри метательный нож или пистолет. Конечно, сырая погода с порохом не дружит, но я бы сказал, что этот ларец остался сухим в соломе и в мешке. Это намеренно? И там действительно пистолет?
— Нет, и ключа у меня никогда не было. Устраивает вас? Могу я сейчас его открыть, чтобы мы занялись делом?
И снова палец его лег на щеколду.
— Я сказал «нет». Возьми его, очень осторожно. Вынесем на свет. Шевелись.
Слотер вздохнул и двинулся наружу с ларцом в руках, Грейтхауз за ним. Мэтью отложил лопату и Направился следом, но тут его внимание привлек мешок, скрывавший ларец. Не столько сам мешок, сколько надпись на этом мешке, сделанная яркой красной краской. Подняв мешок, Мэтью поднес его к тусклому свету из ближайшего окна и прочел: «Колбаски миссис Такк». И девиз: «Такк’ая радость!».
— Мэтью, не застревай! — позвал его Грейтхауз.
Странно, подумал Мэтью. Что-то во всем этом очень странное. Но у разбойников не меньше прав есть горячую колбасу, чем у посетителей Салли Алмонд. Или же они похитили направляющийся в Нью-Йорк груз. И все равно… странно.
Он опустил мешок в дыру и вышел.
Слотер дошел уже почти до колодца, остановился и обернулся. Подождал, пока подойдут остальные. Снова глянул на Грейтхауза, на Мэтью, снова на Грейтхауза.
— Если вы не доверяете мне открыть ларец, откройте его сами. А еще лучше — пусть откроет Мэтью. У него, мне кажется, есть и ум, и храбрость.
— Я открою сам! — вспыхнул Грейтхауз, но видно было: он чует нечто такое, что ему не нравится. — Ты стой и держи его, пальцы подальше от щеколд. Мэтью! — Он протянул младшему пистолет. — Не упускай его из-под прицела, а надо будет — застрелишь. Сможешь?
Мэтью кивнул, беря пистолет, но на самом деле не был уверен. В голосе Грейтхауза слышалось напряжение, подсказывающее, что может и правда возникнуть необходимость всадить свинец в голову Слотера, что тот задумал какую-то хитрость, и снова возникло чувство, что они не владеют ситуацией. Он отлично поражал мишени на уроках стрельбы и угрожал Слотеру, размахивая пистолетом, но сейчас шла другая игра.
— Осторожнее с этой штукой, Мэтью, — небрежно заметил Слотер. — Нехорошо будет попусту потратить свой единственный выстрел, и упаси тебя Господь случайно подстрелить мистера Грейтхауза.
Это заявление заставило Мэтью отодвинуть пистолет на несколько дюймов в сторону.
— А ты заткнись, — бросил Грейтхауз.
Он стоял футах в десяти от Слотера, и тот протягивал ему ларец, предлагая открыть. И все же Грейтхауз не подходил к нему. Звериным инстинктом он чуял в воздухе какое-то коварство.
— Тогда давайте! А то эта штука тяжелее, чем кажется с виду. Там же все деньги. — Грейтхауз не двинулся с места, и Слотер добавил: — Ладно, я его поставлю на землю и отойду. Нагнетесь и…
Он сделал движение, будто собираясь поставить ларец на землю.
— Стой где стоишь! — раздалась команда Грейтхауза. — Вот так. И чтобы руки на виду. Я видал ларцы, которые стреляют лезвием.
Слотер засмеялся, но теперь в его смехе слышалась хрипотца злости.
— Черт возьми, это же ларец! Обыкновенный ларец, не видно, что ли? — Он завертел его под разными углами. — И тяжелый. Господи Иисусе, мне так и стоять, пока корни не вырастут?
— Мэтью? — Грейтхауз не сводил взгляда со Слотера. — Сделай пять шагов вправо и три вперед. Чтобы тебе ничего не загораживало цель.
Он подождал, пока Мэтью занял нужную позицию, но более чистая линия прицела не успокоила нервы. Грейтхауз, казалось, выпятил грудь, будто бросая вызов судьбе, и прошел несколько шагов, отделявших его от противника.
— Надо отодвинуть щеколды в разные стороны, большими пальцами. Правую — вправо, левую — влево. Все очень просто.
Грейтхауз приложил пальцы, надавил. Ничего не произошло.
— Он заперт!
— Он не заперт. Механизм довольно тугой. Мне сделать самому?
Грейтхауз повторил попытку. Левая щеколда сдвинулась с легким металлическим скрежетом, правая сопротивлялась.
— Я думал, вы мужчина, — бросил Слотер.
Грейтхауз сильнее надавил на правую щеколду. Она сдвинулась, и снова с металлическим скрежетом.
То, что случилось потом, навеки впечаталось Мэтью в память, хотя произошло это с быстротой и бурной силой вихря.
Как только правая щеколда остановилась, раздался душераздирающий и рвущий уши грохот пистолетного выстрела в упор.
Из замочной скважины в лицо Грейтхауза хлестнуло пороховым дымом и искрами, его ослепило. Мэтью вздрогнул и прицелился, но ему пришлось уклониться отброшенного в него дымящегося ларца. На лице Слотера застыл адский оскал усмешки. С Мэтью сбило треуголку, он поскользнулся, упал, пистолет выстрелил, и пуля прошла далеко за спиной Слотера. Грейтхауз покачнулся вперед, взметнув руки к лицу, но Слотер вдруг налетел на него, и Мэтью стал свидетелем жуткого, невероятного превращения.
С каждым шагом к жертве Слотер, казалось, вырастал. Расширялся, заполнял одежду, будто выпускал мышцы и сухожилия, сжатые до того в комок, чтобы выглядеть меньше. Позвоночник удлинился, грудь выдалась вперед, плечи вздулись буграми. У Мэтью мелькнула безумная мысль: это он вылезает из норы. Омерзительная улыбка прилипла к лицу Слотера, синие глаза сделались огромными, дикими и чуть ли не светились радостью убийства. Он сунул руку назад, под рубашку, и вытащил обратно, что-то в ней зажав, открыл серебристый гладкий цилиндр, похожий на инструмент врача. Блеснуло кривое лезвие. Ухватив Грейтхауза согнутым локтем за шею, он сдавил так, что у того кровь бросилась в лицо, и с яростной целеустремленностью принялся всаживать Грейтхаузу нож между лопаток.
Мэтью не успел еще подняться с земли, как Грейтхауз уже получил три раны и нож входил в него четвертый раз. Мэтью хрипло вскрикнул и сделал единственное, что мог — запустил пистолетом в голову Слотера. Пистолет полетел, кувыркаясь, ударил убийцу в правое плечо, прервав пятый удар ножа. Но Слотер не выпустил своей жертвы — он метнул Грейтхауза в сторону колодца, как мешок с зерном.
Грейтхауз перевалился через борт головой вперед. Веревка ведра свисала с ворота, но схватить ее у Грейтхауза шансов не было, и он с плеском упал в воду.
Все внимание Слотера переключилось на второго конвоира.
Перед Мэтью во всей своей мерзкой славе стоял убийца с сатанинской гримасой, которую Мэтью видел при первом посещении Вестервика. Ему уже не надо было притворяться. Оскаленный хищник поднял тонкое окровавленное лезвие и сказал молящим голосом:
— Ну, что же ты? Беги! Беги!
Мэтью услышал из колодца булькающий хрип, отозвавшийся эхом от стен. Грейтхаузу предстояло захлебнуться либо водой, либо собственной кровью.
Мэтью осмелился глянуть на лежащий чуть поодаль ларец, и тут же Слотер с ужасающей мощью бросился к нему. Мэтью побежал к ларцу, показавшему свою прочность тем, что не раскрылся при ударе о землю, и поднял, успев поразиться, что ларец тяжел, как смертный грех. В его нынешнем положении это был ум против мышц, и Мэтью швырнул ларец в Слотера со всего размаху, когда скрюченные пальцы потянулись к его лицу, а лезвие мелькнуло у горла.
Ларец ударил Слотера и отскочил, как налетевшая на стену птица. Но удар сбил ему дыхание, дал время Мэтью нырнуть под опускающуюся руку с ножом и броситься к истинному месту своего назначения.
Он прыгнул в колодец.
Схватив веревку, он соскользнул в мокрую темноту так быстро, что кожа на ладонях чуть не задымилась. Ничего с этой болью он разберется потом.
Мэтью плюхнулся в холодную воду почти на голову Хадсону Грейтхаузу, и уцепился одной рукой за ведро, другой обхватив Грейтхауза поперек груди.
Послышался рокот ожившего деревянного механизма. Веревка натянулась. Мэтью поднял голову и увидел, что Слотер вглядывается вниз с высоты двадцать футов. И пытается поднять ведро, нажимая на рукоять ворота.
Мэтью не отпускал, шлепая по воде и сопротивляясь тяге. Грейтхауз рядом с ним закашлялся, заплевался, стал дергаться. Будто приходил в себя и готов был драться за жизнь.
— Ну ладно! — Слотер отпустил ворот, списав эту небольшую схватку как проигранную. Голос его гулко отдавался в каменном колодце. — Думаешь, Мэтью, ты такой умный? Думаешь, я дам тебе оттуда вылезти? Погоди, сейчас увидишь!
Он скрылся из виду.
— А… — прохрипел Грейтхауз. — Черт…
— Держитесь за меня, я не выпущу.
— Ты… дурак… каких свет не видел…
— Держитесь, и все — слышите? — Ответа не было. Грейтхауз дышал с влажными прерывистыми хрипами. — Слышите?
— Слышу. — Ответ был таким тихим и слабым, что Мэтью испугался: Грейтхауз в любую секунду мог уйти под воду.
Сверху донесся стук и звон. Мэтью увидел мелькнувшую оковку лопаты, которой выбивали ворот из опоры. Внезапно веревка ослабла, и деревянный ворот полетел в колодец. Мэтью изогнулся, прикрыв собой Грейтхауза. Тяжелый удар пришелся ему в левое плечо. Веревка упала в воду, оплетя кольцами Мэтью и Грейтхауза.
— Сколь веревочке ни виться, — сказал Слотер и захохотал своим похоронным колоколом, весьма довольный собственным остроумием. — А вот этим можете себе могилу выкопать!
Он занес руку и метнул вниз лопату как дополнительный инструмент убийства и издевательства.
И снова Мэтью прикрыл телом Грейтхауза, но лопата зацепила каменную стену острием, выбила искры, заметалась между стенами, теряя убойную силу, упала в воду рядом с Мэтью, булькнула и исчезла.
Исчез и Тиранус Слотер.
— Черт, — произнес Грейтхауз, поднимая лицо от воды. Шерстяную шляпу он потерял, волосы прилипли к голове. Едва заметно шевелились под ним ноги. — Мне конец.
— Еще нет.
— Что ты… понимаешь. Он нас перехитрил, гад. Ларец взорвался.
— Помолчи и побереги силы.
— Я думал, что в меня стреляли. — Он вздрогнул, и снова его лицо погрузилось в воду. Мэтью уже готов был подхватить его под подбородок, но Грейтхауз закашлялся, поднял голову и снова сделал вдох. — Пырнул ножом. Попался на старый трюк.
— На какой старый трюк?
— В жопе держал. Достал, когда… срать ходил. А он же мне говорил, еще там. Говорил мне.
Грейтхауз бессмысленно лопотал, но Мэтью понял, о чем он. В больнице, Слотер тогда сказал: «Но радость заглянуть мне в задницу они оставили вам». Мэтью вспомнил серебристый цилиндр — наверное, медицинский прибор какой-то. Украден, очевидно, из докторского саквояжа в квакерской больнице, и кража была замаскирована под нападение на пациента. Такой хитрец как Слотер вполне на это способен. Трудно сказать, сколько времени он хранил это лезвие, готовый пустить его в ход, когда придет время. И вот сегодня время пришло.
— Мне пора прощаться, — донесся голос Слотера. — Должен вам сказать, джентльмены, что с вами было интересно.
Грейтхауз промычал нечто невнятное. Мэтью ничего не сказал, думая лишь о том, чтобы удержаться на воде. Было холодно, болело плечо и содранные руки, и все труднее было держать и себя, и Грейтхауза на поверхности.
— Это не так уж страшно, — сказал Слотер. — Я про утонуть. Очень недолгие мучения. Ну, понятно, мне легко говорить, да?
— Мы еще живы, — ответил Мэтью.
— Да нет, — донеслась ответная реплика. — Уже нет, просто вы еще этого не поняли.
У Мэтью начали ныть ноги. Дыхание Грейтхауза было тяжелым и прерывистым, как стук телеги по булыжной мостовой.
— Спасибо вам за небольшую тренировку. — Слотер наклонился над колодцем — темная тень без лица. — Помогли стряхнуть ржавчину с шарниров. И очень приятно снова убедиться, что знание человеческой натуры не покинуло меня в те дни, когда я был лишен удовольствий этого мира. Итак, сэры, всего вам доброго, и желаю вам гнить в самой глубокой яме ада, предназначенной для тех, кто считал себя слишком умным.
Безлицая тень поклонилась и исчезла из круглого отверстия колодца.
— Слотер! Слотер! — крикнул Мэтью, но Слотер не вернулся, и Мэтью перестал кричать, потому что не было смысла — да и вообще не было смысла звать к себе хладнокровное убийство.
Продолжая месить воду, он старался собраться с мыслями. Взять себя в руки, отбросить леденящие щупальца панического страха. Что там говорил Слотер насчет того, что это место долго не найдут, пока он, Мэтью, и Грейтхауз будут гнить в могилах?
Или на дне колодца.
«Я не буду сдаваться, — подумал он. — Должен быть выход!»
Грейтхауз задрожал. Испустил долгий, страшный вздох.
— Я кончился, — сказал он. — Ничего… ничего от меня не осталось.
И с этим пониманием себя и своих оков в этом мире, суровом до невыносимости, Грейтхауз-большой, Грейтхауз-здоровяк, боец и фехтовальщик, учитель и друг, баптист, молча ушел под воду.

Часть третья
ВРЕМЯ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ ДЛЯ АНГЛИЧАНИНА

Глава четырнадцатая

Мэтью, державший Грейтхауза за плащ, не отпустил. Ноги нашаривали что-нибудь внизу и позади, где полудюймовый выступ стены мог дать опору, но находили лишь скользкий мох. Однако вопреки всему Мэтью вытащил лицо Грейтхауза из воды.
— Зато от меня еще осталось много, — ответил Мэтью на его последние слова.
— Дурак… ты, — просипел Грейтхауз и взорвался кашлем. Кровь брызнула Мэтью в лицо.
— Плащ снимите, он вас вниз тянет.
Лицо Грейтхауза снова стало погружаться в воду. Когда вода дошла до ноздрей, Мэтью схватил его за волосы и дернул назад.
— Выше голову! — Он сам знал, что это звучит глупо, но уж как получилось. — Пошарьте сзади, нащупайте опору!
— Все по… но порядку. Этот гад…
Он замотал головой, не в силах закончить мысль. Мэтью чувствовал, как напарник шарит сзади ногами — значит, сквозь муку и потрясение пробивалось желание жить. Настолько, что вылетевший из воды локоть угодил Мэтью в челюсть, едва не завершив летопись его усилий. Когда искры перед глазами растаяли, он услышал слова:
— Есть что-то. Правый каблук… вклинился куда-то.
Это было все, на что Мэтью мог надеяться. Он сумел снять с Грейтхауза плащ и отпихнуть в сторону. Было очень тесно, и веревка плавала вокруг змеиными кольцами. Мэтью снял плащ и с себя, погрузившись для этого в холодные объятия колодца, туда же отправился винно-красный сюртук, потому что тоже тянул вниз. Жилет Мэтью оставил — хотя бы ради тепла. Зато почувствовал, что вниз тянут ботинки. Новые, черт возьми, ботинки, только что доставленные. На глаза навернулись злые слезы. Так нечестно: купить новые ботинки и быть вынужденным собственными руками бросить их во мрак деревенского колодца!
Спокойнее, сказал он себе. Потому что то, что он принял за злость, оказалось паникой. Он посмотрел вверх, на внутренность двускатной крыши. Двадцать футов до верха колодца. Не меньше двадцати.
Мэтью становилось по-настоящему холодно, его начинала пробирать дрожь.
Грейтхауз снова закашлялся. Приложил руку ко рту, тяжело заморгал, увидев красное пятно.
— Уделал он меня, — прохрипел он. — Слушай, Мэтью…
— Поберегите дыхание.
Мэтью месил воду ногами и руками, вкладывая в это настоящие усилия, и боялся, что если Грейтхауз соскользнет с узкой полки, за которую держится правым каблуком, то уйдет под воду окончательно.
— Говорил я… — Грейтхауз замолчал, сглотнул кровь и начал снова. В тусклом свете из-под крыши колодца лицо его казалось призрачно-серым. — Говорил… что с ним справлюсь. Ошибся. Прости.
Мэтью не знал, что на это сказать, потому что сам готов был просить прощения у Грейтхауза. Но ладно, решил он, пока подождет. А сейчас надо снять ботинки, пока они его не утянули на дно.
Он согнулся под водой, справился как-то с одним, чтоб его черти взяли, освободил ногу и был вынужден вынырнуть подышать. Потом повторил это трудное дело, и подумал, что можно было бы их и оставить.
Грейтхауз все еще держал лицо над водой, раскинув руки в стороны, цепляясь пальцами за какие-то неровности в стене, которые удалось нащупать. Глаза его были закрыты, дыхание неровное.
Мэтью снова глянул вверх. Господи, как же далеко! Если что-то делать, то быстро, иначе силы, да и сама жизнь и желание жить уйдут от него, прихрамывая, как больная лошадь.
Внезапно Грейтхауз сорвался с выступа и круги сомкнулись над его головой. Мэтью мгновенно ухватил его за сюртук и попытался вытащить. На сей раз Грейтхауз сам ему помог, брыкаясь и дергаясь, нащупывая пальцами на стене, за что ухватиться. Потом успокоился, найдя себе зацепку на стыке двух камней, где едва ли мог удержаться червяк.
Мэтью снова оглядел колодец, его недосягаемый верх. Лопата, подумал он. Ушла на дно. Интересно, глубок ли колодец. Удастся ли ее найти?
— Я сейчас уйду под воду, — сообщил Мэтью и добавил: — нарочно. Не отпускайте рук.
Грейтхауз не ответил — его трясло то ли от холода, то ли от усилий, то ли от того и другого вместе. Мэтью вдохнул и выдохнул, чтобы быстрее погрузиться. Толкнул себя под воду, ногами вперед, сложив руки и гребя в сторону дна. И ощупывая слева и справа, выбрасывая ноги в стороны, все глубже и глубже — пока разутые ступни не коснулись камней. Поиски ощупью сделались лихорадочными — легкие до судорог жаждали воздуха. Мэтью боялся, что не сумеет выплыть или не хватит сил повторить спуск.
Локоть на что-то наткнулся. Дернувшись в ту сторону, Мэтью нащупал стену, провел рукой и вцепился пальцами в черенок лопаты, упершейся оковкой в дно, будто готовый инструмент гробокопателя. Только на этот раз, подумал Мэтью, может быть, гробовыкапывателя.
Схватив лопату, он оттолкнулся от дна и быстро всплыл.
Вырвавшись на поверхность и стирая воду с лица, увидел, что Грейтхауз держится за выступ всего одной рукой.
Обостренными опасностью — может быть, даже до болезненности — чувствами, Мэтью точно угадал, что нужно найти. Подходящая трещина между камнями отыскалась в нескольких дюймах над водой, и он, занеся лопату над головой, всадил в эту трещину железную оковку. Потом резко опустил черенок вниз, и лопату заклинило между стенами, поскольку длина ее превосходила ширину колодца. Взявшись за середину, Мэтью проверил ее на крепость — лопата держала твердо. Вот теперь уже было за что зацепиться Грейтхаузу, если его удастся заставить еще какое-то время драться за жизнь.
Схватив Грейтхауза за руку, Мэтью направил ее к лопате и увидел, замерев от радости, как пальцы сжались на черенке мертвой хваткой. Только бы тяжесть Грейтхауза не переломила черенок и не выбила лопату из упора, но тут уж остается лишь молиться и надеяться.
— Ну, еще чуть-чуть, еще, — говорил Мэтью, как говорят ребенку, и Грейтхауз позволил Мэтью переложить его вторую руку на этот импровизированный якорь спасения. Лопата не прогнулась, не переломилась пополам. Грейтхауз висел на ней, подняв лицо к свету.
Победа весьма шаткая в лучшем случае.
Мэтью взялся за плавающую вокруг веревку. Ведро наполнилось водой и ушло на дно, но деревянный ворот, толстый как небольшое бревно и фута три длиной, все еще плавал. Мэтью сразу отбросил идею отвязать веревку от ворота — узел был густо пропитан смолой. Выбора не оставалось: если он хочет вынести веревку наверх и привязать к крыше изнутри — а это единственный способ вытащить Грейтхауза, — придется тащить с собой и ворот. «Если ты вообще выберешься», — сказал он себе.
Плюхаясь в воде, он дважды обмотал себя веревкой под мышками.
— Хадсон! — позвал он. — Держаться можете?
Вместо ответа Грейтхауз издал низкий утробный звук, и Мэтью этого было достаточно.
— Я сейчас вылезу наверх. — Он специально не сказал «попытаюсь вылезти». Неудача этой попытки означала конец для них обоих. — Держитесь, слышите?
Последнее было обращено равным образом и к Грейтхаузу, и к собственной решимости.
Потом он уперся ногами в противоположные стороны колодца, нащупывая пальцами ног упоры в стенах, расставил руки и напряг, держась в распоре. Медленно, дюйм за дюймом, он вылезал из воды, все выше и выше, как паук, волочащий за собой собственную сеть.
Он уже прополз футов шесть, когда правая нога соскользнула, содранные ладони царапнули стены, и Мэтью снова рухнул в воду, чудом не зацепив Грейтхауза и лопату. Оставалось одно — собраться и начать сначала, не давая какому-то рациональному уголку разума уговорить себя, что это невозможно.
На этот раз он и шести футов не пролез — поскользнулся и упал, оставив на камне кровавый след ладоней. Секунду он молотил воду, сжимая и разжимая кулаки для проверки пальцев, — и снова полез вверх.
Медленно, медленно подымался в гору паук. Здесь схватился, здесь уперся, правой ногой на едва заметный выступ, левая ищет, куда нажать, и все это время напряжение мышц, которые нельзя расслабить, потому что лишь напряжение позволяет пауку хранить равновесие. Вверх и вверх, таща за собой веревку, а ее тяжесть тоже тянет вниз, в воду. Несколько секунд передышки, не расслабляя мышц. И снова вверх, распирая стены ладонями и ступнями, вперед, ища новую опору, шириной всего в полдюйма, но острую как нож.
Мэтью потерял упор, пролетел три фута вниз — и сумел зацепиться. На сей раз он не стал подавлять крик боли, лишь закрыл глаза, когда эта боль волной накрыла его.
После этого напоминания о собственной смертности он позволил себе взглянуть вниз. Грейтхауз в десяти футах ниже все еще держался за лопату. Мэтью оставалось еще полпути.
Он двинулся вверх, но руки и ноги начали предательски дрожать, и он очень ясно подумал о Берри Григсби. Вспомнил, как упал на винограднике Чепела, когда за ним гнались ястребы и убийцы, и как Берри — растрепанная, окровавленная, перепуганная, крикнула ему: «Вставай!» — и сама остановилась, чтобы помочь ему подняться, пусть даже пинками. Пнул бы его кто сейчас.
Он снова ее увидит. Он пожелал этого изо всех душевных сил. Он даже пригласит ее на танцы при первой возможности, если сейчас останется жив. Танцором он всегда был неважным, но будь он проклят, если не сотрет в танце паркет в опилки. Если останется жив.
Соскользнула правая ладонь, еще несколько футов он потерял, пока не сумел остановить падение. В конце концов, что такое боль? Мелочь, которую надо выдержать, стиснув зубы, можно еще и слезинку пролить. И все.
«Просто вы еще этого не поняли».
Он отсек этот голос, грозящий его ослабить и разрушить. Пусть Слотер и ушел, от него осталось достаточно, чтобы завершить дело убийства.
Паук расставил руки и ноги, продолжая карабкаться вверх. Не красивый, не грациозный, но решительно настроенный выжить.
Мэтью поднял голову и будто в тумане увидел край колодца в двух футах над собой. Теперь надо действовать очень, очень осторожно, потому что здесь затаилось несчастье. Мэтью приказал себе не лезть наверх раньше времени, но и не давать коленям ослабеть. Самая трудная, самая выматывающая дистанция, какая только была у него в жизни. А потом, с мучительным напряжением всех сил, когда сердце стремилось выскочить из груди, а безжалостно натруженные мышцы дрожали и дергались, он потянулся кверху. Руки вцепились в край колодца, он перебросил тело наружу и с криком боли и торжества рухнул наземь.
Но времени отдыхать не было. Он встал, шатаясь, в изорванных чулках, с окровавленными ступнями, и вперился в колодец.
— Хадсон! — крикнул он. — Есть! Я вылез!
Грейтхауз тяжело висел, опираясь на лопату, опустив голову. У него рот и нос над водой или нет?
— Хадсон, вы меня слышите?
Мэтью снял с себя веревку и вытащил деревянный ворот, висевший на несколько футов ниже. Принялся лихорадочно наматывать веревку на балку, поддерживающую остроконечную крышу, и тут услышал позади себя хихиканье.
Он резко обернулся, объятый холодным страхом, что это Слотер вернулся закончить свою работу. Но увидел он трех индейцев, сидящих на земле по-турецки в десяти ярдах от него.
Они не хихикали — разговаривали. По крайней мере Мэтью предположил, что это их язык. Один наклонился к другому и что-то говорил, кивая. Заметив, что Мэтью на него смотрит, он закрыл рот рукой, будто удерживая в себе слова. Тот, к кому он обращался, пожал плечами и вытряхнул из расшитой бисером сумки наземь несколько предметов, похожих на раковины речных моллюсков. Индеец, говоривший с подхихикиванием, издал теперь звук, определенно означающий смех, и сгреб раковины, кладя их в собственную сумку с таким же узором. Третий индеец, сурово хмурясь, тоже высыпал на землю горсть раковин, и весельчак с радостью ее прибрал к рукам.
Похоже, решил Мэтью, что это выигранное пари.
Все они были голые до пояса, но ниже одеты в оленьи килты, штаны и мокасины. Сидевший в середине победитель игры в ракушки казался существенно старше двух своих спутников, которые, вероятно, были ровесниками Мэтью. У старшего на лице виднелись волнистые линии татуировок, такие же — на груди и на руках, в носу металлическое кольцо, а другие двое — быть может, его сыновья? — не были украшены ни столь сильно, ни столь разнообразно. Головы у них были выбриты, только с затылка свисала прядь волос, и на ней — ленты перьев от трех или четырех индюков, окрашенных в разные оттенки красного, синего и зеленого. У старшего воина на голове красовалась своеобразная шапочка — по обе стороны множество индюшиных перьев, а посередине перо орла, торчащее как символ порядка, возникающего из хаоса. Луки и колчаны лежали на земле. Индейцы были жилисты и поджары, ни унции английского жира. Они повернули к Мэтью удлиненные лица: аристократы леса интересовались, что это еще за дрянь принес кот с помойки.
— Помогите! — Мэтью жестом указал на колодец. — Мой друг ранен! — Ответа, естественно, не последовало. Мэтью попытался по-французски, зная по опыту, что многие индейцы понимают этот язык — пусть даже всего обрывки, передаваемые из поколения в поколение от миссионеров-иезуитов или сульпициан: — Aidez-moi! Mon ami est blessé!
И снова никакой реакции.
— Mon ami est blessé! — повторил Мэтью, напирая на французское слово, означающее раненого. И добавил побудительное: — S’il vous plaît!
Стало ясно, что эти индейцы французского не знают. Они сидели и смотрели так, будто Мэтью обращался к каменным статуям. Но ждать Мэтью не мог. Что будут делать индейцы — это их забота, а ему нужно привязать веревку к балке.
Закончив, он наклонился и крикнул вниз:
— Хадсон, я спускаюсь!
Ухватился окровавленными ладонями за веревку и хотел было перемахнуть через край, и тут пара рук, ощущавшаяся как покрытая кожей сталь, поймала его за плечи и отодвинула в сторону, как пустой мешок.
Трое индейцев смотрели на Грейтхауза, который не шевельнулся и не ответил на крик Мэтью. Мэтью не успел больше ничего крикнуть, как старик что-то сказал двум младшим уже более серьезным голосом — для необразованного слуха Мэтью это прозвучало как «ха-ха-ча-пак!» — и один из молодых без колебаний схватился за веревку и съехал вниз с быстротой молнии. Опустившись рядом с Грейтхаузом, индеец хлопнул его по затылку ладонью, и когда Грейтхауз заворочался и приглушенно то ли застонал, то ли выругался, индеец крикнул наверх какое-то слово. Определенно слово, хотя Мэтью оно показалось просто воплем.
Старик еще что-то приказал резким стаккато, слегка похожим на рокот малого барабана. Молодой человек в колодце обхватил Грейтхауза рукой поперек груди, другой держась за веревку, и начал подниматься, таща раненого с собой. Если бы Мэтью не видел это проявление физической силы собственными глазами, он бы не поверил, что такое возможно. Второй, подстраховывая, повис на веревке (балка заскрипела) и спустился вниз навстречу брату с ношей. Грейтхауз не висел мертвым грузом. Он из последних сил пытался опираться руками и ногами о камни, но Мэтью показалось, что сознание его уже затуманилось, и он думает, будто это два ангела несут его на небеса.
Грейтхауза извлекли из колодца с такой легкостью, что Мэтью сам себе показался фитилем, едва-едва выдерживающим силу тяжести (что вполне отвечало его самочувствию). Старший индеец сказал еще что-то — хе ке шакка тей, — услышал Мэтью, сделал жест, сжимая руку в кулак, и один из жилистых молодцов тут же подхватил Грейтхауза на плечо, словно половинку бараньей туши. «Хай-хай!» — сказал старший и стащил с Грейтхауза ботинки. Вылил из них воду и бросил на землю перед Мэтью. Еще одна короткая команда — что-то вроде резкого выкрика «тат!» — и молодые люди побежали в сторону, противоположную той, откуда Мэтью входил в форт. Тот, что нес Грейтхауза, лишь слегка сгибался под его тяжестью. Мгновение спустя индейцы скрылись среди развалин.
Старший хлопнул в ладоши, привлекая внимание Мэтью, и показал на ботинки. Мэтью понял. Чтобы куда-то идти, ему нужно что-то надеть на ноги. Ботинки оказались велики, но не слишком. Оглядевшись, он заметил, что треуголка его исчезла вместе с ларцом и пистолетом.
Индеец подобрал три лука и колчана и закинул себе на плечи. Лишь когда Мэтью надел второй ботинок, индеец повернулся и пустился бежать за остальными. Мэтью понял, что ему предлагают идти следом или не идти, как ему хочется, но если пойдет, придется успевать, несмотря ни на что.
И он побежал за старым индейцем, на каждом шагу испытывая укол боли от пальцев до колена.
Индеец бежал, не оборачиваясь, среди обгорелых развалин тех хижин, которые, быть может, поджигал его отец. Двоих молодых и Грейтхауза уже не было видно. Мэтью спотыкался, шатался и не падал лишь усилием воли, запасы которой все же не бесконечны. Старик выскочил из форта через зияющую оплетенную лианами брешь в стене и вбежал в сочащийся влагой лес. Мэтью спешил за ним по узкой тропе, по обе стороны которой росла непроходимая чаща. Массивные деревья переплетались ветвями в семидесяти футах над землей. Лианы толще якорных канатов свисали, казалось, прямо с облаков. С тихим шорохом кружились возле ног опавшие листья. Мэтью ощущал такую тяжесть, будто Бог придавил его пальцем. Не только потому, что Грейтхауз тяжело ранен и, вероятно, смертельно. А потому, что Слотер на свободе, и молчание Мэтью и — да, так, — его жадность сыграли свою роль в его бегстве.
Как же теперь жить?
Всего через три-четыре минуты он уже тяжело дышал, ноги налились свинцом, кровь ревела в ушах. Индейцев не видно было через густую листву — наверное, они уже опережают его на полмили. Сам он продолжал бежать изо всех сил, которых оставалось совсем немного, потому что гирями на ногах висела боль. Но он бежал, отмечая каждый шаг как всплеск боли, и наконец, наверное, отвлекся или просто отказали ноги, потому что вместо очередного шага лишь пошатнулся, оступился и растянулся на земле, проехав лицом по мокрым листьям.
Мэтью сел, мотая головой, пытаясь разогнать перед глазами серость. Увидел быстрое движение — на тропе футах в двадцати — тридцати впереди стоял старый индеец, вдруг появившись из леса. Встать, показал старик движением рук. Мэтью кивнул и поднялся — это было такое страдание, что даже Иов мог бы посочувствовать. Как только он оказался на ногах, индеец повернулся и побежал дальше, скрывшись из виду раньше, чем Мэтью последовал за ним.
То бегом, то хромающим шагом Мэтью вышел из лесу на широкое поле, заросшее высокой, по плечи, темно-бурой травой. Впереди ярдах в ста возвышалась стена из тесаных бревен, похожая на стену Форт-Лоренса, но в куда более сохранном виде. Над ней висел в воздухе тонкий слой синеватого дыма. Приблизившись, Мэтью услышал в поле вокруг себя перекличку невидимых часовых — одни изображали лай собак, другие воронье карканье. Тут же он понял, что его сопровождают — замелькали в траве темные силуэты индейцев по обе стороны от тропы. Они перекликались лаем и карканьем, обменивались еще какими-то высокими звуками, и Мэтью прикинул, что с каждой стороны от него пять или шесть воинов. Он бы мог испугаться их появления, но у него не было иного выбора, как двигаться вперед, потому что этим путем наверняка пронесли Грейтхауза, и Мэтью не решался ни замедлить ход, ни как-нибудь иначе выдать свою плохую физическую форму.
Эта мысль не оставляла его до той секунды, когда сзади возникли двое молодых людей, молниеносно схватили его за руки, подняли и понесли дальше через поле, даже не сбившись с шага.
Его внесли в открытые ворота. Со всех сторон окруженный татуированными воинами в уборах из перьев, он проследовал через голый земляной двор, где валялись мелкие собаки, свиньи и козы. Женщины с длинными блестящими черными волосами, в кожаных юбках и рубашках, похожих на жилеты, украшенные бисером и безделушками, вышли вперед, разговаривая и перекрикиваясь, кто нес младенца, кто тащил ребенка за руку, посмотреть на вновь прибывшего. Пришлось мужчинам прикрикнуть и кого-то оттолкнуть — Мэтью встретили с таким любопытством, с каким смотрели бы на японца на Док-стрит. Надо отдать женщинам должное — они тоже кричали и толкались, отстаивая свое право в весьма недвусмысленных выражениях. Плакали младенцы, собаки лаяли на ботинки Мэтью, поднятые на несколько дюймов от земли, козы метались, готовые боднуть всякого, кто попадется на пути. Если бы Мэтью не тревожился так отчаянно за жизнь Грейтхауза, это был бы первый акт комедии, но сейчас он боялся, как бы последний акт не оказался трагическим. Сквозь татуированную, убранную перьями толпу проглядывали жилища, которые у индейцев называются «длинные дома» — большие деревянные строения с полукруглой крышей из лент коры. Некоторые были намного длиннее тридцати футов и в высоту достигали двадцати. Из отверстий в крышах выходил синий дым общих очагов.
Мэтью понесли к одному из самых больших домов и, сопровождаемого кричащей толпой индейцев, внесли сквозь занавесы из звериных шкур, закрывающих вход. Здесь конвоиры резко остановились и уронили его коленями на землю.
Внутри было полутемно, в воздухе стоял запах соснового дыма. В общем очаге тлели угли. Вдруг снова послышались крики и разговор на индейском языке, и сквозь полумрак Мэтью разглядел блеск глаз. Взгляды устремлялись на него со всех сторон. Они подползали все ближе и ближе — мужчины, женщины, дети, слишком много, не сосчитать. Мэтью и правда оказался в ином мире, будто сам был с иной планеты. Глубоко внутри зашевелился страх, но Мэтью знал, что не должен ни за что его выказывать, потому что — как подсказывал ему опыт — индейцы более всего чтут смелость. Но где же Грейтхауз? Здесь или в другом месте? Гул туземных голосов оглушал, некоторые уже осмелели и протягивали руки, потрогать его одежду.
Мэтью поднялся на ноги и уверенно крикнул:
— Слушайте!
Его голос заглушил все прочие. Ближайшие индейцы отпрянули, вытаращив глаза от испуга. Дети спрятались за матерей, и даже самые свирепые воины застыли неподвижно при звуках языка белого человека.
— Где мой друг? — спросил Мэтью. — Ecouter! Ou c’est mon ami?
Никто не ответил.
Он оглядел обращенные к нему лица.
— Кто-нибудь здесь говорит по-английски? Инглиш?
Его начала разбирать злость.
Все молчали. Наконец из толпы раздался визгливый голос, произнесший что-то вроде: «Ха ака ну ииигиш!»
В следующее мгновение все взорвалось ликующими воплями, от радостного смеха крыша могла бы взлететь и умчаться вихрем, не будь она слишком хорошо прибита.
И по этому взрыву шума Мэтью понял, что над ним издеваются, что никто здесь не знает ни английского, ни французского, и пока он тут стоит на потеху публике, Грейтхауз, возможно, умирает. И вопреки требуемому мужеству слезы выступили у него на глазах, а индейцы принялись скакать вокруг, и смех их взлетал к потолку вместе с дымом. Мэтью испугался, что все пропало.

Глава пятнадцатая

— Прекратите! — крикнул он, но веселый карнавал индейцев набирал силу. Мэтью покраснел от гнева. По работе у магистрата он немножко сталкивался с голландским, и сейчас попробовал высказаться на этом языке: — Einde bet!
Никакого результата — лишь очередной взрыв смеха. Из толпы вдруг выпрыгнул воин миниатюрных размеров, приземлился слева от Мэтью, и пока этот комедиант в оленьих шкурах надувал щеки, прыгал и изображал мычание лягушки-быка, Мэтью подумал, что сейчас от рева публики рухнут стены. Вот таким кваканьем, сообразил он, они воспринимают речь белого человека. В любое другое время его бы это заинтересовало, но сейчас — бесило.
И тут он понял, что кто-то к нему приближается. Понял потому, что толпа раздавалась, пропуская этого кого-то, а там, где не успевала раздаться, появлялась пара мощных рук и раскидывала индейцев в обе стороны. Потом человеку-лягушке достался пинок в зад, отбросивший его в сторону ближайшего куста, и перед Мэтью предстала массивная женщина в оленьих шкурах, с седеющими волосами и в ожерельях из звериных клыков. Она стояла подбоченившись и поглядывала на Мэтью недобрым взглядом. Он понятия не имел, что сейчас произойдет, но вопреки тому, что ему на самом деле хотелось сделать — а хотелось рухнуть на колени и просить милости, — он встал потверже и даже сумел выпятить подбородок, как актер, изображающий непокорность.
Крупная женщина оглядела его с головы до пят, издала горловой звук, похожий на ворчание медведя, и повернулась лицом к толпе. Если кто-то еще кричал и смеялся, ее голос в следующий миг решительно положил этому конец, заткнув рты всем. Мэтью подумал, что таким голосом можно и двери вышибать. Другие индейцы просто заткнулись, а некоторые молодые воины даже хлопнулись наземь, демонстрируя повиновение, сгорбившись и нагнув головы, будто слова этой женщины били плетью. Мэтью понятия не имел, что она говорит, но было ясно, что она вталкивает им в уши огонь самого дьявола. Если во время ее тирады кто-то шевелился, она тут же отыскивала нарушителя взглядом черных глаз, и тот припадал к земле, как дрожащий пес.
Закончив внушать страх божий своему народу, женщина снова обратила внимание на Мэтью и посмотрела на него так, будто взглядом перемалывала в пыль. По прошествии некоторого времени, в течение которого он отнюдь не рассыпался, женщина выкрикнула команду, и вперед вышел воин устрашающего вида, с зигзагами красной и синей татуировки на щеках, подбородке, руках и ногах. Этот человек приблизился и сказал Мэтью прямо в лицо:
— Иггиш дём.
Повернулся и пошел прочь. Мэтью поступил именно так, как сказано. При этом ему пришлось пройти мимо огромной индианки, и та зашипела, как плевок на сковородке. Мэтью это понял как выражение мнения о нем и о его соплеменниках.
Снаружи ждала еще одна толпа индейцев и их животных. Крики и что-то вроде приветственного улюлюканья взлетели к небесам, но быстро были прекращены сопровождающим, который разразился тирадой так же, как до него великанша, да еще подчеркнул ее, стуча себя ладонью в грудь и кулаком по ладони. Что бы он ни говорил, интонации были властные, потому что не успел он закончить, как все отвернулись и начали расходиться по своим делам, будто Мэтью перестал существовать.
— Дём-дём! — сказал ему воин и жестом велел идти. Мэтью шел через деревню как призрак. Несколько раз он поймал взгляды рассматривающих его детей и молодых женщин, коричневая псина пристроилась и бежала рядом, неистово лая, пока воин не прикрикнул, и тут же появился мальчик, зажавший собаке пасть рукой. Но больше ничего движению Мэтью не мешало.
Деревня оказалась немаленькая — длинные дома стояли один за другим. Мэтью насчитал тридцать четыре, разного размера. В самых больших, в каждом, могла бы поместиться сотня индейцев. Женщины возились с младенцами, а под навесами работали мужчины — строили березовые пироги, кололи дрова, точили ножи и копья. Оживленная производственная деятельность, которую он видел вокруг, — плетение корзин и одеял, лепка глиняных горшков, скобление шкур и распяливание их на деревянных станках, да и само число жителей деревни наводили на мысль, что здесь у племени Нью-Йорк. На задах деревни черная стена открывалась на большое озеро, входившее, очевидно, в речную систему Раритана. Рядом с озером виднелись кукурузное поле, сад на холме и ряды овощных посадок. Действительно целый мир.
— Где мой друг? — обратился Мэтью к сопровождающему. — Тот, который ранен. Где он?
Ответа не последовало, и пришлось Мэтью смириться с молчанием. В конце концов дорога привела к скромному жилищу, крытому корой, стоящему возле восточной стены деревни. Воин поднял руку — Мэтью понял этот жест как «стой на месте». Стайка ребятишек, следовавших на расстоянии, осторожно подвинулась еще на пару ярдов вперед и остановилась, внимательно наблюдая. Воин что-то крикнул на своем языке в сторону дверного проема, завешенного оленьей шкурой. Из дыры в крыше поднимался дым, показывая, что внутри кто-то есть, но никто не вышел. Воин поднял с земли длинную палку, подался вперед, чтобы отвести шкуру в сторону, и крикнул еще раз — тоном грубого приказа.
Резко высунулась коричневая рука, схватила палку, вывернула ее из руки воина, отчего он сам и группа детишек бросились бежать так, будто сам дьявол высунулся из темной двери. Мэтью в первый момент тоже хотел было броситься прочь, но остался на месте. Он сегодня уже встречался с Сатаной, а мелкие дьяволы Слотеру не чета.
Из-за шкуры вышел индеец и уставился на пришельца глазами, похожими на черные кремни. Ростом он был с Мэтью, старше года на три-четыре, хотя у туземцев возраст определить трудно. Голова выбрита, только оставлена прядь на черепе, но нет ни убора из перьев, ни шапочки, которые Мэтью видел на других. Татуировок на лице не наблюдалось, зато шея и грудь под распахнутой оленьей шкурой были покрыты шрамами от царапин и уколов, более напоминающими следы самоистязания, чем какие-либо символы. На запястьях и над локтями вытатуированы синие кольца. Худощавый, пожалуй, даже тощий, все ребра наружу и круги под глазами. Одет в обычный килт, штаны и мокасины, на шее — деревянный тотем на кожаном шнурке. Мэтью показалось, что это фигура двуглавого человека.
Индеец посмотрел туда, куда ушли остальные. Виден был ястребиный профиль, широкие скулы на угрюмом лице. Потом смерил Мэтью взглядом и сказал:
— Англичанин.
— Да! — Мэтью обрадовался, услышав это слово, сказанное почти с родным нью-йоркским произношением.
— Это из-за вас такой шум поднялся?
— Из-за меня. Мой друг ранен, можете мне помочь его найти?
— Он здесь?
— Да, но я не знаю, где.
— Хм. — Черные брови незнакомца приподнялись. — Как именно ранен?
— Ножом. В спину.
— Руки у вас. — Индеец показал палкой, которую держал в руке. — У них вид нехороший.
— Меня волнуют не они, а мой друг.
— Значит, он настоящий друг, потому что болеть ваши руки должны очень сильно. Что произошло?
— Это не важно. Я просто хочу знать, где он. Его зовут Хадсон Грейтхауз.
— Понимаю. — Индеец кивнул. — Если он здесь, то он у сестер милосердия.
— Отведите меня туда!
— Нет, — ответил индеец, — не отведу. Сестры не любят, чтобы им мешали во время работы, — объяснил он, увидев на лице гостя отчаяние. — Лучше их оставить в покое. У вас имя есть?
— Мэтью Корбетт.
— Не желаете ли зайти в мой дом и выпить чаю, Мэтью Корбетт?
— Чаю?
— Дурная привычка, которую я подцепил в Лондоне, — объяснил индеец. Он выбросил палку и отвел в сторону оленью шкуру. — Заходите. Отклонять вежливое приглашение — дурной тон.
Он ждал, пока Мэтью пытался разобраться, в какой же это фантастический сон он попал и когда наконец проснется. А Мэтью потихоньку начинал чувствовать боль от обожженных веревкой ладоней, от истертых о камни ног. Отбитое левое плечо ощущалось мертвым грузом. Но сильнее всего была ошеломляющая усталость в сочетании с глубоким горем. Если бы не он, Грейтхауз не лежал бы где-то умирающий, а может, уже умерший, и, что хуже всего, Слотер не был бы на свободе. Но сейчас необходимо от этого отвлечься и сосредоточиться на происходящем, а потом понять, как пережить то, что ждет еще впереди.
— Спасибо, — ответил Мэтью и вошел в жилище индейца.
В очаге посреди хижины тлели дрова. Вокруг виднелись предметы обыденной жизни: лежанка, деревянная стойка с одеялами, звериные шкуры, одежда, деревянные миски и глиняные чашки, ведро из коры и прочие необходимые вещи. Мэтью заметил несколько копий, два лука и колчан со стрелами возле стены. Конечно, этот человек охотится, иначе бы он не выжил. Но почему он живет здесь один, явно без жены и детей?
В каком-то смысле Мэтью получил ответ на этот вопрос, когда индеец уселся по-турецки перед огнем, разлил черную жидкость из деревянного горшка по глиняным чашкам и спокойно спросил:
— Вы безумия не боитесь?
— Простите?
— Безумия, — повторил индеец. — Я безумен.
— Нет, — ответил Мэтью уверенно, хотя слегка настороженно. — Не боюсь.
— Это хорошо. — Индеец протянул ему чашку. — Здесь все боятся. Вот почему я… — Он посмотрел вокруг, наморщив лоб в поисках слова. — Изгой, — закончил он. — Или почти изгой. Скоро буду совсем, потому что мне все хуже. Пейте, пейте. Как говорят у вас на родине, ваше здоровье!
Он поднял чашку в подобии тоста, поднес к губам и выпил.
Мэтью последовал его примеру, но, едва сделав только глоток, подумал, что сейчас у него подкосятся колени — это действительно был английский чай, но такой горькой и крепкой заварки Мэтью никогда не пробовал. Наверное, в этом вареве еще рыбьи головы и медвежьи яйца. Мэтью закашлялся, отплевываясь, глаза налились слезами, и он отвел чашку почти на расстояние вытянутой руки.
— Извините, что без сахара, — сказал индеец. — Как, можно пить?
Мэтью снова зашелся в кашле. Но, несмотря на горький вкус, он почувствовал, как разливается выпитый заряд по жилам, будто в этом чае одним из ингредиентов был порох.
— Да, вполне, — ответил он.
— Я его вымениваю на фактории в Бельведере. — Индеец налил себе вторую чашку и выпил. — Вы чай вспоминаете, когда думаете о родине?
— Я родился здесь, — ответил Мэтью, когда язык вновь начал повиноваться ему.
— Да, и я тоже. А ведь мы могли бы быть братьями, правда?
На это Мэтью не знал, что ответить, и сделал еще один глоток этого пойла из чашки.
— Как вас зовут? — спросил он.
Индеец издал нечто напоминающее шум призрачного ветра в зимнем лесу.
— На вашем языке это значит: «Прохожий По Двум Мирам».
— Вы прекрасно говорите по-английски.
— Спасибо. Этот язык нелегок в изучении. У меня все еще бывают трудности. Но здесь я говорю лучше всех, вот почему мне и позволено остаться. — Он напряженно улыбнулся — на иссушенном лице улыбка казалась гримасой. — Я в Лондоне сошел с ума. Понимаете?
Мэтью не понимал, но решил эту тему не развивать. Он наклонился и поставил чашку рядом с очагом. Не слишком близко, а то вдруг взорвется.
— Мне нужно найти моего друга.
— Вам нужно что-то сделать с руками. Иначе завтра вы ими не будете владеть.
— Моего друга, — повторил Мэтью. — Если он умрет…
Он не договорил. Но Прохожий-По-Двум-Мирам, глядя в упор черными суровыми глазами, так просто отпускать его не собирался.
— Если он умрет — то что?
— Если он умрет, виноват буду я.
— Каким образом?
— Мы везли арестанта в Нью-Йорк из Вестервика. Это был очень опасный человек по фамилии Слотер. Из-за одной вещи, которую я сделал… или точнее не сделал, Слотеру удалось ранить моего друга и сбежать. — Мэтью провел рукой по волосам, едва ощущая покалывания содранной кожей. — Он убийца. Подумать страшно, что он способен натворить.
Прохожий кивнул с бесстрастным лицом.
— Тогда скажите мне, о ком вы более всего горюете? О себе — из-за вашей ошибки, о вашем друге — из-за его ранения, или о других?
— О каких других?
— Ни в чем не повинных, — ответил Прохожий. — Тех, которых этот ваш Слотер может убить.
И вот это оно и было. Главная правда, суть страдания Мэтью, проницательно открытая человеком, которого в Нью-Йорке назвали бы дикарем. Потому что Мэтью еще по пути в деревню из Форт-Лоренса понял, что смерть Грейтхауза будет лишь первой в цепи многих от рук Слотера. Он проклинал свои глупость и жадность, мелочность и тщеславие. Проклинал черный кожаный мешок с печатью в виде осьминога, и проклинал золото, что так ярко блеснуло ему в глаза там, в усадьбе Чепела. У него было чувство, будто он угодил в капкан, расставленный так уверенно, как если бы это запланировал профессор Фелл. В такие ловушки, понял теперь Мэтью, попасть очень легко, но адски дорого приходится платить за то, чтобы из них выбраться.
А еще он понял, что если хочет выбраться из этого капкана, то свой долг Сатане должен заплатить сам.
Он спохватился, поймав себя на том, что рассматривает охотничьи орудия Прохожего: заостренные копья, луки, колчаны со стрелами.
— Вы хороший охотник? — спросил Мэтью.
— Себя прокормить могу, и… как это говорится? Вношу свой вклад.
Мэтью кивнул. Потом повернулся, посмотрел Прохожему в глаза:
— А на человека вам охотиться приходилось?
— На человека? — повторил Прохожий пустым голосом.
— Приходилось? Или… смысл моего вопроса: могли бы?
Прохожий глядел на дрожащий язык пламени.
— Важно не «мог бы», а «стал бы». Я бы мог, но я не стал бы. А вы не смогли бы, потому что еще до восхода солнца боль заставит вас отказаться от этой мысли.
— У меня руки в порядке.
— Я о ногах. Вы вошли, хромая.
— Порезаны слегка, но это не важно.
И снова улыбка-гримаса исказила лицо индейца.
— Ох вы, англичане! Вечно сражаетесь со всем, что вас окружает, даже с собственным духом и телом! Не умеете перерезать веревку до того, как она вас задушит, не умеете обойти зыбучий песок, лежащий прямо на виду. Все вокруг вы хотите подчинить своим путям, даже если оно вас уничтожит. Победить, даже если победа ведет к вашей гибели. Не мало ли смерти вам было для одного дня, Мэтью Корбетт?
— Я не мертвый, я живой. И собираюсь пока таким остаться.
— Как и я. Но у меня есть подозрение, что человек, которого вы желаете поймать, с той же силой не желает быть пойманным, и у него третий глаз убийцы вырос на затылке. Кроме того, вы даже не знаете, в каком направлении он двинулся.
— Потому-то мне и нужны вы. Человек, умеющий читать следы.
Прохожий поднес руку к лицу и покачал головой с таким видом, будто идея настолько смехотворна, что ему приходится прикрывать лицо, чтобы Мэтью не стало стыдно при виде презрительной усмешки.
Мэтью почувствовал, как заполоскалась на ветру его решимость, но не мог оставить дела, не попытавшись еще раз.
— Я его должен вернуть, как вы не понимаете? Одному Богу известно, что он там натворит. И вся пролитая кровь будет на моей совести. Вы меня слушаете?
— Слушаю, — сказал Прохожий, все так же прикрываясь рукой, — но не очень хорошо слышу.
— Тогда услышьте вот что: у меня есть деньги. Не с собой, но я вам их доставлю. Золотые монеты. На сумму восемьдесят фунтов. Если вы мне поможете найти Слотера и поймать его, они все ваши.
Прохожий какое-то время молчал. Потом хмыкнул и опустил руку. Посмотрел на Мэтью, сощурившись, как может смотреть человек на самого глупого из дураков.
— Восемьдесят фунтов. Это же очень большие деньги получаются, да? С такими деньгами я буду самым богатым сумасшедшим в этой деревне. И на что же мне их потратить? Дайте-ка подумать. Могу купить луну и привезти ее на землю, чтобы она мне колыбельные ночью пела. Нет-нет, лучше купить солнце, и пусть освещает мне путь друг с горячим сердцем. Или нет, куплю-ка я себе ветер, или воду, или землю, что под ногами. Да я мог бы купить себе нового себя и прохаживаться в английской одежде по улицам вашего великого города… Нет, я понял! Я куплю само время, реку ночей и дней, и прикажу ей нести меня вспять в моей пироге, до той поры, пока меня не забрали от моего народа, не повезли через водную бездну в вашу страну, где я стал безумцем. Да, вот теперь мы договорились, Мэтью Корбетт! Если вы можете обещать, что восемьдесят фунтов золотом вернут мне здравый рассудок, и я стану мыслить, как мыслил когда-то. Потому что больше ничего не желаю я в этом мире, а без здравого рассудка есть одна дорога, которую я не преодолею, и это — небесный путь, когда я умру. Итак… вы привезли перо и бумагу, чтобы написать договор, или же он будет написан на дыме?
Он протянул руку к очагу, и струйки дыма побежали меж его пальцев к дыре в крыше.
Мэтью не ответил, и снова Прохожий стал смотреть на язычки пламени, будто они могли уверить его в том, что он жаждал услышать. Но Мэтью не сдавался. Слово «время» напомнило ему, что еще один козырь у него припасен.
Он полез в карман жилета и достал кожаный чехол с серебряными часами. Открыл — и выпали кусочки стекла. Он увидел, что часы разбиты — наверное, когда он падал на землю, и если они не остановились тогда, то уж точно погружение в колодец им на пользу не пошло. Время остановилось в десять ноль семь.
— Они сломаны, — сказал Мэтью в ответ на взгляд Прохожего, — но серебро должно чего-то стоить. Их я могу отдать вам прямо сейчас, а золото потом, если вы мне поможете.
Прохожий протянул ладонь, Мэтью положил в нее часы. Прохожий пододвинул их к себе и молча смотрел на неподвижные стрелки.
С едким намеком на иронию он сказал:
— Никогда бы не поверил, но теперь вижу: для англичанина время иногда останавливается.
Таинственное замечание, подумал Мэтью. Для индейца оно наверняка что-то значит, но другим не постичь.
Через несколько секунд послышалось постукивание — кто-то стучал палкой по боковой стене жилища Прохожего. Чей-то голос что-то сказал, и тогда Прохожий встал, подошел к входу, отодвинул шкуру и перемолвился несколькими словами со стариком, у которого морщинистое лицо почти полностью покрывали вылинявшие от времени татуировки. Внимательно выслушав, Прохожий кивнул и сказал Мэтью:
— Ваш друг умер.

Глава шестнадцатая

— Фактически, — продолжал Прохожий, пока у Мэтью сердце будто перестало биться, — ваш друг умер дважды. И оба раза сестры милосердия сумели пением вернуть его душу в тело, но они считают, что душа лучше поймет, если вы поговорите с ней на вашем языке. Еще они говорят, что он очень сильный человек, и это хорошо. Идите со Старым Сухим Пеплом, он вас туда отведет.
Мэтью разминулся в дверях с Прохожим, который отстранился, зажав в руке часы, и вышел наружу в серый день. Старый Сухой Пепел повернулся и пошел скорым шагом, задавшим трудную задачу ноющим ногам Мэтью. Снова к ним пристроилась группа детишек, которые болтали и смеялись, показывая на бледное ковыляющее пугало, а собаки их бегали кругами, то и дело возмущенно гавкая в сторону Мэтью.
На сей раз дорога, к счастью, оказалась короткой. Старый Сухой Пепел привел Мэтью к строению, вдвое большему жилища Прохожего. Оно тоже испускало дым из дыры в середине крыши, и стены покрывали оленьи шкуры, изукрашенные красными, синими и желтыми узорами, которые, по ограниченному пониманию Мэтью, изображали людей, животных и фантастических тварей с множеством рук, ног и глаз — возможно, обитателей мира духов. Он подумал, что это место, царство сестер милосердия, должно быть деревенской больницей, если можно как-то исходить из смысла английского названия. Кожаные полосы, украшенные перьями, бусы и резные тотемы отмечали вход, а над ним — зловещим знамением — возвышался человеческий череп без нижней челюсти. Может быть, так отмечался факт, что сестры милосердия так же теряют пациентов, как и доктора в Нью-Йорке, и не хотят, чтобы о них плохо говорили отбывшие в послежизнь. Или что кости — всего лишь кости, а всякой плоти, как бы ни была она горда, красива или сильна, предназначено прейти.
Старый Сухой Пепел остановился перед входом и жестом предложил Мэтью войти. Со смешанным чувством ужаса и интереса, которого он никогда не испытывал раньше, Мэтью раздвинул шкуры и вошел.
Сначала он ничего не смог разглядеть в тусклом свете. Потом постепенно различил две женские фигуры, обе приличных размеров, с длинными серебряными волосами, одетые в оленьи шкуры, расшитые бисером, яркими перьями и тотемами. Лица у обеих были раскрашены — у одной желтым с красным вокруг глаз, у другой — половина лица синяя, половина зеленая. Обе держали в руках деревянные трещотки — очевидно, с сухими бобами или кукурузой внутри. В центральный очаг добавили какое-то снадобье, потому что потрескивающее пламя окрашивалось синим и лиловым. Сладковатый мускусный запах горящих благовоний почти оглушал. Вокруг стояли глиняные горшки и чаши разных размеров. А в чем-то вроде гамака, сшитого из бобровых шкур, был подвешен к потолку человек, завернутый в белую ткань, как младенец в свивальник.
Видна была только голова Грейтхауза. Глаза закрыты, вспотевшее лицо посерело, только мазки желтого и серого нанесены на подбородок и на лоб. Две сестры милосердия завывали и причитали тихими голосами, когда Мэтью появился, и не прервали своего занятия, когда он встал между ними.
Он подумал, что Грейтхауз выглядит лет на восемьдесят. И будто кожа стала натягиваться у него на черепе. Кольнуло беспокойство, когда он не смог понять, дышит Грейтхауз или нет. Одна из сестер набрала в рот жидкости из красной чашки и брызнула на Грейтхауза. Мэтью увидел, как тот вздрогнул, хотя едва-едва заметно.
— Хадсон! — позвал Мэтью под распев сестер и стук их трещоток в клубящемся пахучем дыме.
Веки Грейтхауза задрожали и раскрылись. Налитые кровью запавшие глаза стали искать лицо, чтобы связать его с голосом.
— Я здесь, — сказал Мэтью и тронул раненого за закутанное плечо.
— Мэтью?
Это был почти шепот, голос человека, сохраняющего все силы для борьбы за жизнь.
— Да.
— Где… куда мы, к черту, попали?
— Индейская деревня, неподалеку от Форт-Лоренса.
Грейтхауз хмыкнул то ли от боли, то ли от интереса — трудно сказать.
— Как мы сюда попали?
— Нас принесли.
— Не могу шевельнуться. — Он нахмурился, явно озадаченный отсутствием свободы. — Почему не могу?
— Вас завернули в ткань, не шевелитесь. Я так понимаю, они что-то приложили к ранам.
— Черт, ну и каша. — Грейтхауз снова зажмурил глаза. — Ларец тот. Проклятый ларец. Что в нем было?
— Не знаю.
Долгую минуту Грейтхауз молчал. Мэтью заметил, что сестры разошлись в разные стороны — наверное, давая ему возможность убедить дух Грейтхауза не улетать из тела.
— Да, — прошептал Грейтхауз, снова открывая глаза. — Я был… принцем дураков я был.
— Откуда было знать?
По лицу Грейтхауза пробежала легкая рябь злости.
— Мне… платят, чтобы знал. Это моя работа. — Он снова вздрогнул от боли и отпустил эту злость, чтобы было не так мучительно. — В колодце там, я помню. Ты мне не дал утонуть.
— Было, — сказал Мэтью. — И сейчас не дам. Я вам запрещаю умирать.
— Ты… запрещаешь?
— Да, запрещаю. Запрещаю потому что еще не закончено мое образование, и когда вы встанете на ноги и вернетесь в Нью-Йорк, я собираюсь и дальше у вас обучаться фехтованию и тому, что вы называете искусством рукопашной. Так что вы не умрете, вы меня поняли?
Грейтхауз издал звук, который можно было бы назвать сдавленным смехом.
— А кто умер, — спросил он, — что ты… стал королем?
— Я просто обращаюсь к вам как партнер.
Мэтью очень трудно было говорить так, чтобы не дрожал голос.
— Понимаю. — И Грейтхауз снова замолчал. Глаза у него закрылись, веки дрогнули, но он вновь заставил себя вернуться в мир. — Я полагаю… если молодой хозяин Мэтью Корбетт приказывает, то… я должен подчиняться.
— Вы еще не такое переживали, — сказал Мэтью. — Я видел у вас шрамы.
— Коллекция… растет, хочу я этого или нет.
Мэтью отвернулся от Грейтхауза и уставился в землю. Позади потрескивал и шипел огонь. Мэтью знал, что сейчас самое время, и надо говорить. Он только хотел сказать…
— Слушай, — прошептал Грейтхауз. Мэтью посмотрел на него и увидел на лице кривой намек на улыбку. — Забавная штучка. Работа, которой я занят. Для Лиллехорна. Он меня нанял узнать… есть ли у его жены. Принцессы… — он снова запнулся и вздрогнул от приступа боли, — близкие отношения с новым этим доктором.
— С доктором Мэллори?
— Да, с ним.
Мэтью знал, что доктор Джейсон Мэллори и его жена Ребекка приехали в Нью-Йорк из Бостона с месяц назад и поселились на северном конце Нассау-стрит. Мэллори было уже под сорок, и он был так же красив мужской красотой, как его черноволосая жена — женской. Сомнительно, чтобы хороший врач закрутил шашни с остроносой и откровенно непривлекательной Мод Лиллехорн, когда у него своя такая красавица.
— Он мне сказал, что Принцесса встречается с ним… три раза в неделю, — говорил Грейтхауз. — Сказал… что она приходит домой… в поту. Раскрасневшаяся. И дрожит. Можешь себе представить?
— Не могу.
— Не говорит Лиллехорну… зачем она туда ходит. Просто… просто он ей нужен. — Лукавая улыбочка мелькнула на лице Грейтхауза, и Мэтью счел это хорошим знаком. — И послушай… главное… — Он снова помолчал, собираясь с силами. — Есть еще… четыре других… жены. Которые ходят к Мэллори. По неизвестным причинам. Он, небось… классный жеребец. — Грейтхауз мотнул головой, насколько мог. — Я бы вот… его жену… объездил.
И он замолчал, улыбка постепенно исчезла. Он закрыл глаза, и Мэтью думал уже, что Грейтхауз заснул, как тот вдруг сказал едва слышно:
— Господи, как же я устал.
— Поправитесь, — убежденно сказал Мэтью. — Это будет долго, но зато… зато будет что рассказать. — И тут он наклонился к уху Грейтхауза и сказал: — Это я во всем виноват.
— Что? — спросил Грейтхауз, не открывая глаз. Губы его плохо слушались.
— Все это из-за меня. Я хотел вам сказать, но… но я боялся.
— Чего боялся? — Голос был почти не слышен.
— Что вы обо мне плохо подумаете. — У Мэтью сердце билось неровно. Пусть Грейтхауз сейчас в таком жалком виде, все равно нелегко произнести вслух. — Я вас обманул. В тот день, когда я нашел у Чепела туннель, я еще… деньги там нашел.
— Деньги, — повторил Грейтхауз шепотом.
— На восемьдесят фунтов золотых монет, в шкатулке, замаскированной под книгу. Деньги сейчас у меня дома. Этого хватит… более чем хватит выкупить свободу Зеда. Я вам не сказал, потому что… — Наступил момент истины, и плод его был горек. — Потому что хотел все себе. — Лицо Мэтью исказилось муками совести, а у Грейтхауза стало мирным. — Я их нашел, и считал, что они мои. До последнего пенни. И когда мы свернули с большака, я должен был вам сказать. Хотел сказать, но… мне подумалось, может, мы получим деньги Слотера. Обманем его, как вы говорили, и все будет хорошо.
— Вы простите, — говорил Мэтью, — что вам пришлось платить за мою ошибку. Простите, что я вам не сказал. Но слушайте, Хадсон: я пойду за Слотером, и я его верну. Видит Бог, я не смогу жить, зная, кого я отпустил на волю. Вы меня слышите, Хадсон? — Он сильнее сжал плечо друга. — Слышите?
— Я слышу, — отозвался другой голос.
Мэтью обернулся.
У него за спиной, чуть сбоку, стоял Прохожий По Двум Мирам.
Они молча смотрели друг на друга. В очаге потрескивали дрова, перебегали голубые язычки.
Прохожий поднял правую руку с зажатыми часами.
— Мне они нравятся. — В глазах его залегла тень. — Наверняка они очень дорого стоят в твоей стране. — Он шагнул вперед, приложил кончики пальцев к ноздрям Грейтхауза. — Все еще живой. Очень, наверное, сильный человек.
— Как они считают, он выживет? — Мэтью подбородком указал на двух женщин, стоявших возле дальней стены.
Прохожий обратился к ним, и одна ответила.
— Она говорит, еще рано судить, но то, что его душа решила остаться в теле, хотя бы пока — хороший признак. — Он посмотрел на безмятежное лицо Грейтхауза. — Мне кажется, хорошо спит. Они ему дали какое-то сильное снадобье, до завтра проснуться не должен.
— Они могут что-нибудь дать мне? — спросил Мэтью. — Для ладоней и для ног. Чтобы я мог идти дальше.
— Они лекарки, а не… — Прохожий порылся в памяти в поисках слова, — чудотворцы. Тебе нужно поесть и поспать. — Он снова заговорил с женщинами, и ему ответила та же самая. — Она говорит, что может тебе перевязать руки и ноги с мазью, но это не снимет боль полностью.
— Только чтобы ходить можно было.
— Сегодня тебе ходить не получится. Лучше дай им над собой поработать и отдохни до утра. — Он кивнул в сторону Грейтхауза: — Этот человек — твой брат?
— Можно сказать и так, — согласился Мэтью.
— И ты его предал? А теперь ищешь способ все исправить?
Мэтью подумал, целиком ли слышал Прохожий его исповедь. Явно что-то до него донеслось.
— Да.
— А тот, которого зовут Слотер? Если я не стану его для тебя выслеживать, ты все равно пойдешь?
— Пойду. У него будет большая фора, но он без ботинок. Первое, что он сделает — попытается найти себе обувь.
Мэтью уже об этом подумал. Будет ли Слотер пытаться вытащить фургон на дорогу над Форт-Лоренсом? Для одного человека работа очень тяжелая. Он мог бы распрячь лошадей, но ни одна из этих старых кляч всадника не выдержит. И с леденящей ясностью Мэтью вспомнил, что сказал Слотер преподобному Бертону: «Похоже, у нас с вами один размер обуви. Найдется у вас для меня запасная пара ботинок?»
Наверное, это будет первая цель Слотера, но куда он двинется дальше — можно только гадать. Оставалось надеяться, что он возьмет только ботинки, не тронув Бертона и Тома.
— А ты ведь его не найдешь, — сказал Прохожий. — И ты ведь сам это знаешь?
— Я знаю, что, если не попробую, то точно не найду.
Прохожий какое-то время смотрел Мэтью в глаза, и возникло неприятное ощущение, что он исследует территорию самой его души.
— Верно сказано. — Прохожий заговорил с сестрой милосердия, и они занялись работой: стали высыпать содержимое нескольких кувшинов — разных видов коры и ягод, как показалось Мэтью, — в большую ступу и толочь там пестом из кости какого-то зверя. — Рыбу любишь? — спросил Прохожий, и когда Мэтью кивнул, добавил: — Тогда пойдем, она всегда есть на углях в доме… — он опять подобрал верный перевод: — Счастливой Речной Черепахи.
Проходя по деревне, Мэтью обратил внимание, что жители держатся от Прохожего подальше и зажимают себе рот и нос, как от вони. Женщины подхватывали детей и спешили убраться с дороги. Некоторые воины делали сердитые жесты, адресованные Прохожему, но тот не обращал никакого внимания и только резко засмеялся в лицо одному, который подошел достаточно близко, чтобы обрызгать их слюной.
— Не придавай значения, — объяснил Прохожий. — Это напоказ.
Мэтью должен был выяснить, но никак не мог найти формулировку. Поэтому он просто спросил:
— А в чем ты безумен?
Прохожий, не останавливаясь, посмотрел на часы, протер ладонью заднюю крышку.
— Слишком много знаю, — ответил он.
Счастливая Речная Черепаха явно пользовалась репутацией хорошей поварихи, подумал Мэтью, потому что возле длинного дома, куда они шли с Прохожим, клубилась толпа. Снаружи, посередине общественной зоны для еды, горел огонь. Атмосфера царила почти праздничная, люди что-то пили из глиняных чашек и выдолбленных тыкв, брали с огня мясо и рыбу, жарящиеся на заостренных палках. Неудивительно — ведь было время обеда, как в Нью-Йорке. Мэтью не видел, чтобы кто-нибудь платил за еду, но, может быть, это была система «делись и с тобой поделятся» или какой-то натуральный обмен, который Мэтью пока не понимал. Как бы там ни было, Прохожий вошел в толпу — люди расступались перед ним и мрачнели, — и вернулся с палочкой, на которой шипели большие белые куски рыбы вперемежку с нарезанными помидорами и перцем. Мэтью рассудил, что с ним поделились, потому что еще много оставалось.
Чтобы съесть выданную ему Прохожим порцию, Мэтью сел на землю — ноги начинали отказывать. Наваливалась опустошающая усталость, медленно и неуклонно, и этот процесс он остановить не мог, как бы сильна ни была его воля.
Пережевывая еду, он не мог отвлечься от событий утра, снова и снова прокручивая их в голове. Когда удавалось отвлечься от угрожающего положения Грейтхауза и беспокойства о преподобном Бертоне с Томом, мысли то и дело возвращались к коварному ларцу. Как это Слотер сумел устроить такую западню? Да, в ларце содержалось какое-то взрывное устройство, но как оно работало? И все время, которое Слотер притворялся, будто опасается за свою жизнь, он знал, что ларец хранится в яме, закрытый от влаги соломой и готовый взорваться в лицо Грейтхаузу. Он насторожил устройство еще два года назад и оставил его ждать, как адскую машину? Но для чего? Из страха, что индейцы его откопают? Слотер не мог знать в день своей поимки, что не вернется домой, значит, ларец был насторожен для взрыва, если его попытается открыть индеец. Но что было такое внутри, что заставило его взорваться? Мэтью очень хотелось бы посмотреть на ларец — просто для удовлетворения любопытства.
Руки начинали окостеневать.
Он доел свою порцию с приятным ощущением наполненного желудка и с трудом поднялся на ноги. Прохожий сидел на корточках в нескольких ярдах от него — никто не решался подойти к нему или к Мэтью. Мэтью смотрел на Прохожего, а тот бесстрастно — на жителей деревни. Безумец? Потому что слишком много знает? Мэтью обратил внимание, что Прохожий крепко держит часы и время от времени на них поглядывает. Любуется — или по какой-то иной причине? Трудно сказать. Так же трудно сказать, решил Прохожий ему помочь или нет. Если нет, то Мэтью предоставлен самому себе, и придется ему действовать. Завтра с утра он в любом случае пустится в путь. Сначала к дому проповедника, а потом?
Непонятно. Направится Слотер на Филадельфийский большак или к ближайшему селению, то есть к торговому посту в Бельведере? Вероятно, после обуви Слотер сразу начнет искать себе лошадь, которая сможет нести его с нормальной скоростью. Если это случится, то шансов его поймать еще меньше.
Мэтью чувствовал, что если сейчас хотя бы на секунду закроет глаза и снова откроет, все это окажется только дурным сном, навеянным переживанием в таверне «Петушиный хвост». «Вот тебе нью-йоркская знаменитость! — подумал он едко сам о себе. — Смотри, как одет, как изящно выглядит!»
Он потупил голову. Да вали оно все к дьяволу, подумал он. Сейчас одно только важно, одно, что было для него и желанием, и долгом: снова увидеть Тирануса Слотера в цепях.
Слева от себя он ощутил движение.
Поднял голову — молодая индианка, держащая деревянную чашку с водой, инстинктивно отступила, как вспугнутая лань, но лишь на один шаг. В конце концов, она на своей земле.
Темные глаза сияли как озера экзотической смеси черного дерева и серебра. Длинные черные волосы полуночной рекой сбегали по теплым коричневым валунам плеч. Красивое лицо с полными губами, ровный уверенный взгляд наводили на мысль о чем-то древнем и не поддающемся описанию, будто сотни поколений, которые здесь охотились и возделывали почву, воспитывал и детей, умирали и возвращались в землю, смотрели сейчас из ее глаз, изучая Мэтью. Ей было лет пятнадцать или шестнадцать — и в то же время у нее не было возраста. Одета она была в оленьи шкуры с бисерными орнаментами, как носила ее мать, и мать ее матери, и дальше, в тумане веков, когда еще только первый житель Лондона зажег костер на берегах Темзы. От нее исходили сила достоинства древности и любопытство ребенка, который никогда не состарится.
Она что-то негромко сказала, будто прозвонил где-то очень далеко церковный колокол. Потом шагнула веред и протянула ему чашку. Мэтью взял ее и утолил жажду.
Девушка отступила шаг за шагом, спокойно на него глядя, повернулась и затерялась между соплеменниками.
— Мэтью Корбетт! — позвал Прохожий По Двум Мирам, вставший рядом с ним. — Пойдем теперь со мной.
В состоянии нарастающей усталости, чувствуя, как туманится ум, Мэтью двинулся за Прохожим к дому медицинских сестер. Там обе женщины уже ждали его. Они омыли ему руки теплой водой из стоящего на огне горшка, высушили их и посыпали красным порошком, отчего Мэтью стиснул зубы и едва не закричал от боли. Но он твердо решил, что не даст повода над собой смеяться. Потом ему покрыли ладони липкой жидкостью с запахом сосновой смолы, и она была так же прохладна, как до того горяча была боль. Руки закрыли лентами белой материи, замотали сверху кожаной полосой и завязали, как перчатки без пальцев.
Сестры что-то говорили, хотели, чтобы он что-то сделал, а Прохожий не вошел в дом, и Мэтью был в полной растерянности. Тогда одна из женщин перевернула большой деревянный горшок в углу комнаты и села на него, предложив Мэтью сделать то же самое. Когда он опустился на этот импровизированный стул, сестры сняли с него ботинки Грейтхауза и точно так же обошлись с истертыми ногами — тот же порошок и та же смолистая жидкость. Потом повторили процессе материей и кожаными полосками, завязав каждую на подъеме стопы. Мэтью хотел было встать, но они удержали его за плечи. Из глиняного кувшина с высоким горлом в чашку размером с кулак налили какой-то подозрительный черный эликсир и поднесли Мэтью к губам. Оставалось только выпить эту жидкость, и хотя она пахла мокрой землей, вкус оказался неожиданно приятным, как у перебродившего сока винограда или ягод. Его заставили выпить все до дна, после чего в голове зашумело и язык стал как меховой. На дне чашки остался осадок, похожий на черный речной ил.
— Вот, — сказал Прохожий, входя в дом. — Эти тебе подойдут. — И протянул Мэтью пару мокасин. Новыми их никак было не назвать, но с виду достаточно прочные.
Мэтью взял, примерил. Мокасины подошли, даже оказались удобными.
— В них сегодня спи, — сказал Прохожий. — Привыкни к ним. Эти английские ботинки для путешествия никак не подходят.
— Спасибо. И где я буду спать?
— Рядом с моим домом, на земле. Я тебе дам одеяло, спать на земле тебе тоже надо привыкать. Кроме того, — добавил он, — ночью приходят мои демоны.
Мэтью кивнул, решив, что намного лучше спать на земле, чем быть свидетелем посещения Прохожего демонами. Каковы бы они ни были.
— Сегодня вечером хорошо поедим, — продолжал Прохожий. — Но тебе рано захочется спать после… — Он запнулся. — Для того, что ты пил, нет английского слова, но сестры знают свое дело. Мы выйдем на рассвете, пойдем налегке и быстро. Настолько быстро, насколько у тебя получится.
— Мы?
— Ты один никогда этого человека не найдешь. Я тебе сказал, мне часы понравились.
Мэтью отметил, что часы по-прежнему у него в руках.
— Отлично. — То ли действовал напиток, то ли это нахлынула волна облегчения. — Я опять тебе благодарен.
— Благодарить будешь, когда мы его поймаем. А пока это, как говорят у вас, англичан, дело будущего.
Мэтью встал в своей новой обуви. Подошел к гамаку, где лежал с закрытыми глазами безмолвный Грейтхауз, опутанный пеленами.
Он вспомнил, что говорил ему Грейтхауз в то утро у Салли Алмонд:
«Я не могу быть с тобой все время. И мне очень было бы обидно видеть на твоей могиле год тысяча семьсот второй».
— И мне тоже, — сказал Мэтью тихо.
Но не менее важно — и даже гораздо важнее — было не дать Слотеру оставить на своем пути новые могилы. Мэтью молился о том, чтобы успеть, и чтобы когда придет время, у него хватило сил — и ума, выбравшись из самой глубокой ямы ада для тех, кто считает себя самым умным, — не просто оказаться равным этому монстру, но и превзойти его.
Но это, как говорят у англичан и индейцев, дело будущего.

Глава семнадцатая

Фургон они увидели впереди, на подъеме дороги. Одной лошади не было, а другая стояла, опустив голову и ссутулив плечи, не в силах дотянуться до листьев или стеблей съедобной растительности.
Мэтью шел вверх по холму вслед за Прохожим. В тусклом свете раннего утра тяжело висели над головой тучи и снова пахло в воздухе приближающимся дождем. Прохожий уже раньше показывал на отчетливые следы босых ног Слотера.
— Он несет что-то тяжелое, — сказал Прохожий, и Мэтью кивнул. Он знал, что это взрывчатый ларец.
Увидев, что одна лошадь отсутствует, Мэтью весь сжался. Он было думал, что ни одна из этих кляч не выдержит всадника. А если и выдержит, то вряд ли сможет быстро идти, даже понукаемая палкой. Но для Слотера лошадь — это все-таки возможность дать передышку ногам и легким и получить значительное преимущество перед своими преследователями. Перед одним из них по крайней мере.
Утром с первыми петухами Мэтью вывел из забытья мокрый нос обнюхивающей его собаки — это было рядом с жилищем Прохожего. Руки и ноги болели, левое плечо было все в кровоподтеках. Проснись он в таком состоянии в Нью-Йорке, провалялся бы в кровати до полудня, а потом потащился бы к врачу, но здесь, как он понял, подобные ранения считались не более тяжелыми, чем заноза в пальце.
Мэтью сбросил с себя одеяло, проверил, держат ли его ноги, и тут же из своей хижины появился Прохожий По Двум Мирам. Сегодня индеец в дополнение к килту, мокасинам и штанам надел темно-зеленый плащ, завязывающийся у горла. К пряди волос кожаным шнуром была примотана связка перьев, окрашенных в индиго и яркую зелень. На правом плече висел лук на кожаной ленте, украшенной бисерными изображениями разных животных, на левом — колчан с дюжиной стрел. На бахромчатом поясе — нож в ножнах и небольшой мешочек сыромятной кожи, где, как решил Мэтью, имелся запас сушеного мяса. Черной краской на подбородке, щеках и лбу Прохожего были нанесены изображения, которые Мэтью счел символами духов — молнии и вихри. Глаза индейца почернели и блестели опасным блеском смоляных ям. Как сказал бы Грейтхауз, Прохожий собрался на медведя.
Мэтью сообразил, что он-то выглядит не опаснее леденца — в грязной белой рубашке, при галстуке, в темно-бордовых панталонах и жилете без половины пуговиц, в изорванных в клочья чулках, обнажавших ноги вплоть до мокасин. Небритый, с грязными волосами, забитыми песком — при виде него щетина на щетке встала бы дыбом. Вот такой страшный он и будет сегодня, — подумал Мэтью, — потому что хотя он и вышел за Прохожим из деревни, храбрость его сделана из фольги и ее может смять в кулачке любой ребенок.
Их проводили несколько молодых воинов, насмехавшиеся над Прохожим, издевавшиеся над его безумием, но он не обращал на них внимания. Через некоторое время индейцам надоело, и они повернули обратно, оставив путников вдвоем. Прохожий двигался быстро, ничего не говоря, не глядя ни влево, ни вправо — глаза его смотрели только вперед, плечи слегка ссутулились. Он шел той странной перекатывающейся походкой, которую Мэтью видел у других индейцев. «Лисий шаг» называли ее кожаные чулки в Нью-Йорке — те торговцы мехами и охотники, которым приходилось иметь дело с индейскими племенами. Очень скоро Мэтью стало трудно за ним успевать. Прохожий понял, что так они потеряют друг друга из виду и снизил скорость до такой, какую наверняка назвал бы черепашьей.
Этой ночью Мэтью мирно спал на земле под коричневым одеялом, пока вдруг не проснулся в тишине. Отчего проснулся — он не знал. Неподалеку у затухающего костра сидела группа индейцев, ведя какой-то тихий разговор, но их голоса до Мэтью не доносились. Нет, его обеспокоило что-то другое. Он прислушался, лежа с открытыми глазами.
И услышал: пронзительный то ли крик, то ли плач, сперва едва различимый, потом громче, сильнее, и закончившийся то ли задушенным дыханием, то ли всхлипыванием. Потом крик возник снова, и на сей раз Мэтью увидел, как люди у огня оглянулись на лачугу Прохожего, потому что именно оттуда доносились звуки. Теперь плач длился чуть дольше и снова затих. Дважды взлетал этот плач и дважды падал, больше похожий на хриплый стон. У Мэтью мурашки поползли по коже. К Прохожему пришли беспощадные демоны. Какое бы ни было у Прохожего безумие, или какое бы безумие ни владело им, в эту ночь он оказался передним беспомощен.
Люди у костра разошлись по своим хижинам. Угли потемнели и остыли. Мэтью наконец заснул снова, натянув одеяло до подбородка. Утром, когда появился Прохожий, ничто не указывало на посещение демонов, и Мэтью первый раз в жизни понял, что вопросов задавать не нужно.
Фургон стоял там, где его бросили. Единственная лошадь, завидев людей, подняла голову и безнадежно заржала.
Прохожий подошел к животному, погладил по боку, приласкал.
— Вот это нес Слотер? — спросил он у Мэтью, кивнув головой в глубину фургона.
Там он и лежал, ларец, с открытой крышкой, прямо рядом с цепями. Мэтью подошел и увидел, что ларец пуст: никаких монет или колец, вообще ничего. Но было внутри прямоугольное отделение, тут же заинтересовавшее Мэтью: он узнал кремневый механизм пистолета, который приводился в действие храповиком и поджигал пороховой заряд. Стены отделения почернели от дыма, вырывавшегося вместе с искрами из замочной скважины. Особый интерес представляли собой железный квадратик и металлический миниатюрный молоточек. Мэтью, восхищенный искусством и изобретательностью уловки, увидел, что молоточек находился под некоторым напряжением, и когда его освобождал храповик, издавал звук, похожий на пистолетный выстрел, ударяя по железной пластинке. Изощренный способ помешать ограблению, но вполне надежный против чрезмерно любопытного индейца. И все равно эта штука — загадка. Как должен владелец открывать ее, не взорвав заряд? И кто ее смастерил?
Мэтью перевернул ларец, чтобы посмотреть снизу, нет ли клейма изготовителя. Наградой ему было не клеймо, а имя и место производства, выжженное в дереве куском раскаленного железа:
«О. Квизенхант, Фил.». И номер: «6».
— Кажется, он еще что-то оставил, — сказал Прохожий и, наклонившись рядом с фургоном, поднял измазанное грязью золотое кольцо с маленьким красным самоцветом. — И еще кое-что.
На этот раз он нашел изящную серебряную брошь с четырьмя черными камнями. Прохожий продолжал разглядывать землю, а Мэтью сообразил, что Слотер, перекладывая из ларца свою добычу, уронил как минимум два предмета. И куда же он их переложил? Мэтью вспомнил, что карманов у него не было. Посмотрел под сиденье телеги и увидел, что его сумки с личными вещами нет, и фляжки с водой тоже. А в сумке были бритва и крем для бритья. Страшно подумать, что теперь эта бритва в руках человека, который может найти ей применение не только для ухода за лицом.
— Возьми вот это.
Прохожий нашел еще две вещи: серебряное кольцо с затейливой гравировкой и ожерелье из серовато-синеватого жемчуга, которое будет красивым, если отмыть его от грязи. Принимая их из рук Прохожего, Мэтью вспомнил, как Слотер спрашивал: «Почем сейчас продают нитку жемчуга?»
Драгоценности он убрал в жилетный карман: Прохожего они явно не интересовали, а оставлять их валяться в грязи было бы глупо. Индеец еще раз оглядел землю вокруг телеги, распрямился и начал распрягать лошадь. Мэтью помог, заметив, что ему трудно смотреть индейцу в лицо, потому что, если честно сказать, Прохожий придал себе вид вполне демонический, подобие лесного призрака, чья цель — пронзать страхом сердца англичан. Мэтью подумал, что в этом есть резон: если бы выслеживали его, достаточно было бы одного взгляда на эту свирепую физиономию, и он бы сдался, отбросив бесполезную мысль о бегстве.
А вот подействует ли это на Слотера, когда — и если — они его догонят, — уже другой вопрос.
Когда лошадь освободили, она бросилась к ближайшей траве и начала есть. Прохожий уже поднимался по дороге, Мэтью за ним.
Вторую лошадь он и нашли на вершине холма — она там паслась. Проходя мимо, Прохожий только бросил:
— Слотер понял, что ездить без седла — не для него.
Мэтью держался рядом с Прохожим, заставляя себя не отставать. Сколько еще он так выдержит, непонятно, причем, индеец двигался явно не так быстро, как мог бы.
— Почему ты мне помогаешь? — спросил Мэтью, легкие у него уже начинало жечь.
— Я тебе сказал. Мне часы понравились.
— Вряд ли дело только в этом.
— Я бы на твоем месте поберег дыхание. — Прохожий покосился на него на ходу. — Ты знаешь, что мой отец в молодости мог пробежать сто ваших английских миль за день? А проспав ночь, наутро проснуться и пробежать еще сто? Это были дни сильных людей, до того, как пришел твой народ. До того, как вы… принесли то, что принесли.
— И что же… — Мэтью было трудно говорить, не сбиваясь с дыхания. — …мы принесли такое?
— Будущее, — ответил Прохожий и перешел на стелющуюся рысь. Мэтью попытался угнаться за ним, но не смог. Через несколько секунд Прохожий был далеко впереди и внизу. Мэтью упрямо следовал за ним так быстро, как только мог, на саднящих ногах и с горящими легкими.
Вскоре он вышел на развилку, где отходила дорога на Бельведер. Прохожий сидел на корточках, изучая землю. Дав Мэтью время отдышаться, индеец сказал:
— Босые ноги пошли туда. — Он показал рукой на Новое Единство. — Оттуда вернулись ботинки и пошли в ту сторону. — Он показал пальцем в сторону Бельведера. Прищурился, посмотрел на Мэтью. — Идет на факторию. В той коробке были деньги?
— Да.
— Он хочет купить лошадь. Следы ботинок оставлены вчера около полудня. Идет быстро, широким шагом. Мог прийти в Бельведер к концу дня или ранним вечером. Если он купил лошадь, то его уже нет.
— Если он не остановился отдохнуть в Бельведере.
— Могло быть, — сказал Прохожий. — Пока туда не дойдем, не узнаем.
Мэтью смотрел на дорогу, которая вела к дому преподобного Бертона.
— Сначала я должен пойти туда, — сказал он без всякого выражения.
— Зачем?
— Я знаю, где Слотер взял ботинки.
И он пустился в путь, снова стараясь идти как можно быстрее. Прохожий догнал его и пошел на расстоянии, чуть справа.
Сквозь кроны деревьев тихо капал дождь. Поплыли вниз красные и желтые листья. Подходя к дому Бертона, Мэтью увидел, что дверь распахнута, провисла внутрь на петлях. Он поднялся по ступеням — в глаза бросились темно-красные пятна на досках — и через выбитую дверь вошел в мир Тирануса Слотера.
В мир крови и жестокости.
Мэтью резко остановился, потому что прежде всего услышал жадное гудение мух. Проповедник лежал среди разбитой мебели, без ботинок, руки раскинуты в стороны ладонями вверх. Вокруг головы разлилась лужа крови, и в ней пировали мухи. На лице — тяжелая Библия, открытая примерно посередине. Мэтью медленно шагнул вперед и увидел на корешке грязный след босой ноги, придавившей книгу.
А еще в лачуге был Том. Он стоял на коленях возле камина, половина лица — черный синяк. Ноздри все в запекшейся крови, нижняя губа рассечена, на левой скуле — порез от бритвы. Темно-коричневый сюртук разорван до пояса, бледная грудь покрыта бритвенными порезами. Он глядел на Мэтью щелочками опухших глаз.
Обеими руками он держал Джеймса, примерно на уровне груди. Пес лежал на правом боку, дыша часто и неглубоко. Из пасти и носа у него текла кровь. Глаз, который был виден, закатился под лоб.
Когда в дом вошел Прохожий, Том вздрогнул и слегка опустил Джеймса. Раздался визг смертной муки, и Том тут же опять поднял пса до уровня груди. Постепенно пронзительные визги стихли.
— Он со мной, — сказал Мэтью Тому, когда парнишка невольно вздрогнул, и сам не узнал своего голоса.
Том смотрел на него без выражения. Прохожий шагнул вперед и поднял Библию.
— Он мертвый, — сказал Том. Струйка кровавой слюны скатилась на раненую губу, на подбородок. Голос был безжизненный, обыденный. — Я его трогал, он мертвый.
Мэтью не мог заставить себя взглянуть в лицо проповедника, но понял, как плохо оно выглядит, наблюдая за Прохожим. У того дрогнула мышца на подбородке, а потом он отложил книгу и посмотрел вверх: не на Небеса, а на спальную антресоль. И полез по лестнице.
— Тот человек вернулся. Тот человек. Сегодня утром. — Том затряс головой. — Вчера. Выбил дверь. Налетел… мы не успели двинуться.
Прохожий вернулся с тонким синим одеялом и обернул его вокруг кровавой каши, которая была когда-то лицом преподобного Бертона.
Джеймс снова резко вскрикнул, и Том подхватил его повыше прежде, чем он успел соскользнуть.
— Кажется… — Он проглотил слюну. — Кажется… у Джеймса спина сломана. Тот человек ударил его стулом. Поперек спины. Ничего… ничего нельзя было сделать.
— Давно ты тут так сидишь? — спросил Мэтью.
— Всю ночь. Я не могу… не могу положить Джеймса. Он так плачет… понимаешь? У него спина сломана.
Прохожий остановился над трупом. Мухи вертелись в воздухе, пахло кровью и едким запахом смерти.
— Человек, — сказал индеец, — не мог бы такого сделать.
— Что? — Мэтью его не понял. Его собственный разум тонул в топи разрушения. Он уставился на стоящие у двери вилы.
— Ни один человек не мог бы такого сделать, — повторил Прохожий. — Ни один из тех, кого я видел.
Джеймс снова взвизгнул, Том поднял руки. Мэтью подумал, сколько же раз за эту долгую ночь ему приходилось ровно поддерживать тело собаки. Руки у мальчишки должны уже вываливаться из суставов.
— У него спина сломана, — сказал Том. — Но я его держу, нормально держу. — Он посмотрел на Мэтью и улыбнулся бессмысленной, оглушенной улыбкой, от которой снова полилась кровь изо рта. — Он мой друг.
Мэтью ощутил кожей взгляд индейца. Он хотел уйти от этого взгляда, вытер рот тыльной стороной ладони. Том закрыл глаза — наверное, тоже не хотел осознавать того, что надо было сделать, и он знал, что надо.
— Бельведер, — произнес Прохожий тихо. — Сам он к нам не придет.
— Т-с-с, — сказал Том заскулившей собаке. Скулеж перешел в тихий стон. — Я тебя держу. — Он не открыл глаз, даже, кажется, зажмурился сильнее. — Я тебя держу.
— Дай мне твой шейный платок, — повернулся Прохожий к Мэтью, имея в виду галстук.
У Мэтью в голове стоял туман. Он слышал, как напившаяся крови муха прожужжала рядом, другая полезла к правой брови. Он развязал галстук, снял его и отдан индейцу. Тот оторвал от галстука длинную полосу, остальное вернул. Свернул в жгут для крепости и начал наматывать концы полосы на руки. Но когда он сделал шаг вперед, Том открыл глаза.
— Нет, — сказал он, и Прохожий остановился. — Это мой пес. Он мой друг. — Том снова поднял руки и вздрогнул в невероятном усилии удержать их ровно. — Я это сделаю сам… вы только его подержите, чтобы ему больно не было.
— Ладно, — согласился индеец.
Он отмотал удавку с рук, положил ее Тому на левое плечо, наклонился и протянул руки колыбелькой — принять страдающего пса.
Джеймс отчаянно закричал, когда они поменялись ролями, но Том ему шептал что-то успокоительное, говорил «тише, тише», и, наверное, пес даже сквозь невыносимую боль услышал страдание в голосе друга. Потом Джеймс заскулил еще тише, и Прохожий сказал:
— Я его держу.
— Спасибо, сэр, — ответил Том издалека, как во сне, и стал наматывать удавку на руки — Мэтью увидел на них порезы от бритвы.
Он отступил назад.
Том обмотал ткань вокруг шеи Джеймса, стараясь не причинять боли. Пес снова заскулил, высунул розовый язык. Том наклонился вперед, поцеловал своего пса в голову — и резко скрестил руки. Свежая кровь и слизь полились у него из ноздрей, когда он делал то, что должен был, крепко зажмурившись и вцепившись зубами в рану на нижней губе.
Мэтью смотрел себе на ноги. Мокасины стояли в луже крови священника. Кружились и жужжали возмущенные мухи. Он отступил еще на шаг, зацепил обломки стула и чуть не упал. Удержался, неуверенно покачнувшись, ощутил горячую волну тошноты в животе. Да, он видал убийства, и жестокие убийства, но Слотер свою работу делал с невероятным удовольствием.
— Не позорься, — бросил ему Прохожий, и Мэтью понял, что у него не только слезы на глазах, но и сам он стал белым, каким был его галстук только вчера утром.
Медленно, не поднимая глаз, Мэтью тщательно завязывал галстук вокруг шеи. В конце концов, это же дорогая штука. Это отличительный признак джентльмена, это то, что носит в Нью-Йорке каждый достойный молодой человек.
Аккуратно завязав галстук, Мэтью заправил его под воротник грязной рубашки. Потом постоял очень тихо, слушая, как барабанит по крыше дождь. Том отвернулся от Прохожего, подошел к ведру с водой, чудом пережившему разгром, опустился на колени болезненно-медленно, как старик, и начал вымывать кровь из ноздрей.
— Его след ведет в Бельведер, — сказал Прохожий Тому. Покрытое черным мехом тельце собаки с коричневой мордой лежало на полу перед камином, будто во сне после долгого трудового дня. — Мы собираемся его поймать, если он еще не раздобыл себе лошадь.
— Он попытается раздобыть лошадь, — согласился Том. Он плеснул воды себе в лицо и растирал плечи, возвращая им жизнь. — Много там не купишь, одну-две.
— Одной ему хватит.
— Его можно выследить и конного, — сказал Том. — Нам только надо будет себе достать лошадей, и мы его найдем.
«Мы», — сказал Том. Мэтью не ответил, и Прохожий тоже промолчал.
Том воспользовался их молчанием, чтобы привести еще один довод:
— Я могу украсть лошадей, если придется. Мне случалось. То есть… одну лошадь.
Он хотел подняться, но силы вдруг оставили его, он пошатнулся и упал набок.
— Не в том ты виде, чтобы лошадей воровать, — заметил Прохожий. — Идти сумеешь?
— Не знаю.
— Решай быстрее. Мы с Мэтью уходим.
— Сумею, — заявил Том. И, преодолев силой воли слабость тела, он встал, снова пошатнулся, но на сей раз удержал равновесие. Посмотрел на Прохожего, на Мэтью, снова на Прохожего. На избитом и окровавленном лице застыло упрямство.
— А насколько быстро можешь идти? — был следующий вопрос.
На это у Тома ответа, кажется, не было. Он тяжело заморгал. Ему нужно было поспать, ему нужно было залечить раны. Он поднял руки перед собой, разглядывая порезы от бритвы так, будто не помнил, как это произошло. Потом посмотрел на Мэтью:
— Ты христианин?
— Да.
— Тогда ты мне поможешь? Ты христианин, и… и преподобный тоже был христианином. Помоги мне его похоронить?
— Нет на это времени, — возразил Прохожий.
— Я обещал. Сказал, что останусь с ним до его смерти, а потом его похороню. Нарушить обещание я не могу.
— Нельзя терять времени, ты что, не понимаешь?
— Понимаю. Но не могу нарушить обещание.
— Ты будешь играть в ловлю Слотера? — спросил Прохожий у Мэтью с едва заметным оттенком злости. — Или будешь ловить его всерьез?
— Мы разговариваем, — сказал Том, — а могли бы тем временем хоронить. Я хочу предать преподобного земле… и Джеймса тоже. На кладбище, с остальными. А потом я покажу дорогу в Бельведер через лес. Четыре мили выигрываем.
— Я знаю этот путь, — ответил индеец.
— Я понимаю, что знаешь. — Том вздрогнул от укола боли и высморкал из носа кровавую слизь.
Мэтью понятия не имел, как этот парень вообще стоит на ногах. У него, возможно, сломан нос или даже челюсть, судя по виду. Наверное, еще и зубы выбиты. Но он жив, а это больше, чем может похвастаться большинство жертв Слотера. Мэтью подумал, что этот парнишка покрепче всех, кого он когда-либо знал, включая самого Грейтхауза. Конечно, надо спешить в Бельведер, чтобы попасть туда до заката.
Но обещание… обещание в его бухгалтерии тоже чего-то стоит.
— Ну так? — напомнил о себе Прохожий.
Мэтью понял, что командует он. Он — единственный сотрудник нью-йоркского офиса агентства «Герральд», оставшийся на ногах, и решения принимать ему. Он теперь Грейтхауз, плохо это или хорошо. И что бы сделал Грейтхауз — вот в чем вопрос.
Да нет, решил он. Вопрос не в этом. А вот в чем: как правильно?
Мэтью пристально посмотрел на Тома.
— Вторая лопата у вас есть?

Глава восемнадцатая

Мэтью окончательно утратил ощущение времени и пространства. Он знал, что они шли по лесу несколько часов, но сколько именно и сколько прошли миль, понятия не имел. Капал дождь — с неба скорее сумеречного, чем дневного, и это еще сильнее искажало восприятие. Ноги, обычно достоверно сообщающие пройденное расстояние, перестали ощущать боль и онемели совершенно. Подошвы ног тоже перестали давать информацию. Лес был густой, тропа петляла, будто хвост дьявола, как сказал бы Грейтхауз, взбегала на каменистые холмы и падала в болотистые провалы. При спуске в одну из таких лощин у Тома подвернулось колено, и он рухнул в чащу. Рухнул тихо, как дождь, и если бы Мэтью не оглянулся и не увидел его уже на земле, он бы и не заметил.
— Подожди! — крикнул он Прохожему, опережавшему их на тридцать ярдов и уже восходившему на следующий холм. Индеец тут же остановился между золотистыми березами. Из-за темно-зеленого плаща казалось, будто это жуткая голова в перьях, с черными глазами, парит посреди сомнительной красоты природы.
Мэтью вернулся на пятнадцать ярдов, где Том пытался снова встать на ноги. Было очевидно, что хотя мальчишка сделан из крепкого дерева, этого материала уже не хватает питать его огонь. Избитое лицо полиловело, один глаз распух и закрылся совсем, второй смотрел щелочкой. Бритвенные порезы на груди краснели, как удары бича. Мэтью еще на кладбище поразило, как Том, с изрезанными руками, твердо держал лопату и яростно вкапывался в мокрую землю. Мэтью присоединился к работе, а Прохожий наблюдал со стороны. Наверное, зрелище было то еще. Оба с израненными руками, качаются под холодным дождем, стараясь поступить по-христиански. Когда парнишка упал второй раз и второй раз поднялся с грязью на коленях, Прохожий взял у него лопату и велел ему посидеть под деревом. Долго ли, коротко ли, выкопали две могилы: большую и маленькую, как просил Том. Обе не особенно глубокие — по настоянию Прохожего, потому что, как он сам же сказал перед началом работы, Бельведер сюда не придет.
Они ушли с кладбища, где теперь было сорок крестов — последние два из досок, оторванных от ближайшего разваливающегося дома и вбитых в землю. Когда Том отвернулся от могил, за которыми так тщательно ухаживал, Мэтью не заметил на его лице никаких эмоций. Но, кажется, он понял почему: эмоции — это расход сил, а силы им еще понадобятся. Или же у мальчишки железное самообладание, и показывает он лишь то, что хочет показать.
Как бы там ни было, трое путников вышли из Нового Единства, оставив размышления о его обитателях и их судьбе следующим поколениям.
Теперь, в глухом лесу за несколько миль от Бельведера, Мэтью подошел к Тому и протянул ему руку, помогая встать.
Том нагнул голову так, чтобы видеть эту руку единственным здоровым глазом.
— Если бы мне нужна была твоя помощь, — сказал он искаженным из-за раненой губы голосом, — я бы тебя попросил.
С этими словами он с трудом встал сам, и, шатаясь, прошел мимо Мэтью. Обернувшись, Мэтью увидел, что индеец стоит рядом.
— Как ты это делаешь? — спросил Мэтью.
— Что делаю?
— Не важно. — Он увидел, что Том снова упал, снова встал и заковылял вперед, на холм, где только что был Прохожий. — Не надо ли нам отдохнуть?
— Нет. — Прохожий обернулся и быстро зашагал за мальчишкой. Мэтью ускорил шаг, стараясь не отстать. — Эй, парень!
— У меня есть имя.
— Том, — поправился Прохожий. Он слышал, как Мэтью называл его так на кладбище. — Откуда ты знаешь эту дорогу на Бельведер? Это тропа племени сенека.
— Откуда ты так хорошо знаешь английский?
— Я жил среди англичан. Ты жил среди моего народа?
— Нет. Однажды я искал короткий путь в Бельведер и нашел его.
— И как же ты не заблудился в лесу? — спросил Прохожий, замедляя шаг, чтобы держаться рядом с Томом. — Или все же заблудился?
— Я умею находить направление, если ты об этом. — Том метнул быстрый взгляд тем глазом, что был получше.
— Кто тебя научил?
Том остановился так резко, что Прохожий тоже замер, и Мэтью едва не налетел на них обоих.
— Кто научил, спрашиваешь? — В шотландском акценте мальчика зазвучали едкие нотки. Губы искривились. — Я тебе скажу. Отчасти — мой отец. Научил читать знаки на земле и на небе. Научил охотиться и ставить силки. Но когда он погиб, я остался один… и оказалось, что очень многое мне еще нужно выучить, да побыстрее, и я знал, что если не выучусь с первого раза, то второго не будет. И я крал, когда надо было красть, и прятался, когда надо было прятаться. — Он посмотрел на Мэтью, будто тот ворвался в этот его брутальный рай. — Понимаешь, — говорил Том, — я очень быстро узнал, чтобы остаться в живых, надо не останавливаться. Я забыл про это, размяк, полюбил спать под крышей, жить в доме со столом, на котором едят, читать старику Библию и делать вид, будто у меня снова есть семья. Вот почему они мертвы — потому что я забыл, что мир в любой момент может выбить твою дверь и ворваться с бритвой. — Он сам себе кивнул. — Вот видишь, что я допустил? — Глаз-щелочка снова обратился к Прохожему. — Кто меня научил, спрашиваешь? Чему-то научил отец, но в этом мире дьявол дает тебе такие уроки, которые ты никогда не забудешь.
— Ты бы не мог помешать Слотеру, — сказал ему Мэтью. — Никто не мог бы.
Том резко обернулся к нему:
— Ты мог бы. Я тебе говорил, надо его убить, пока есть возможность. Но ты не беспокойся об этом, не беспокойся. — Он поднял изрезанную правую руку, выставив палец. — Я его убью, так что не беспокойся.
Мэтью едва не отпрянул от холодной ярости в голосе Тома. Главное, не забывать, что на самом деле он еще мальчишка, тринадцати-четырнадцати лет, но его чувства были чувствами человека постарше, сильно помятого жизнью. Изувеченного жизнью — возможно, это слово тут более уместно. Увидеть, что сейчас у него в глазах, было бы страшно, подумал Мэтью. Опустошенность — быть может, одиночество — наверняка. Злость, которая не позволяет ему рассыпаться, ярость на весь мир. И кто может поставить это ему в вину, учитывая все смерти и несчастья, что встретились ему на пути? Он молод годами, подумал Мэтью, но это иллюзия — изнутри он старик.
Том замолчал, повернулся и снова двинулся вверх, но на полпути силы его оставили — он привалился к гранитному валуну и сполз вниз. Приложил руки к лицу и остался сидеть, скорчившись неподвижно.
— Он почти кончился, — тихо сказал Прохожий. — Борется, но сам это знает.
— И что же нам с ним делать?
Индеец какое-то время молча размышлял над этим вопросом. Потом подошел к Тому, Мэтью следом.
— Я думаю, если ты так хорошо читаешь знаки на земле, ты видел следы?
Том опустил руки. Мэтью ожидал увидеть у него на щеках слезы потери или досады, но слез не было. Парнишка снова взял себя в руки.
— Видел. Приличных размеров медведь в двух часах пути впереди нас. Идет медленно.
Мэтью охватила тревога. После встречи с медведем три года назад у него остались шрамы, и второй такой встречи он не хотел бы.
— Вот почему я не веду быстрее, — сказал Прохожий. — Пойду вперед на разведку. С вами встретимся у ручья, но не ползите как улитки.
Том кивнул, зная ориентир, который назвал Прохожий, и тогда индеец медленной рысцой побежал вверх и скрылся среди деревьев.
— Дай мне минутку, — попросил Том, и Мэтью стал ждать.
Том полез пальцами в рот, потрогал расшатанный зуб, сплюнул на землю красным. Потом с тихим, но очень красноречивым стоном собрался и неуверенно встал, опираясь рукой о камень.
— Ща найду себе палку, — сказал он несколько неразборчиво. — Идти будет легче.
На гребне холма нашлась ветка упавшего дерева, подходящая на роль трости, и Том захромал вперед, стараясь идти как можно быстрее. Мэтью подумал, что откровение Тома о злом внешнем мире отняло у него часть сил, которые он так тщательно собирает, и даже у сосуда с его силой воли тоже есть дно.
Том описал убийство Джона Бертона — это было невыносимо, хотя он не все помнил в подробностях. Было как в кошмаре, сказал он Мэтью и Прохожему. Джеймс залаял, дверь вылетела, и этот человек вдруг оказался в комнате. Том помнил, что на нем была черная треуголка — шляпа Мэтью, помнил жуткий оскал улыбки при свечах. Псы рождаются храбрыми, и Джеймс напал на бандита. Его сшиб удар стулом поперек спины. Мальчишки тоже рождаются храбрыми, иногда безрассудно, и когда Том бросился на Слотера, он не видел блеск вытащенной бритвы, пока та не полоснула его по вытянутым рукам. Потом кулак ударил его в висок, Том покатился по полу. Смутно помнил, как увидел, что делает Слотер с преподобным, и когда схватил Слотера сзади, получил локтем в зубы и еще раз кулаком, а бритва полоснула по скуле и распорола рубашку на ленты. Он скатился с крыльца, весь в крови, почти не осознавая себя, но осознающая себя часть требовала удирать, бежать в лес, потому что по визгу Джеймса он понял: собаке конец, и нет никого, кто встал бы на пути бритвы, вырезающей куски из лица Бертона.
Он побежал в сарай за вилами, и там на него навалилась темнота, мог только вспомнить, как падал. Там он и оставался, пока визг Джеймса не позвал его обратно в мир, и он пошел сквозь боль, в кровавом тумане, к хижине, держа наготове вилы — оружие дьявола, чтобы убить дьявола. Но Слотера уже не было — торопился, наверное, попасть в Бельведер до заката, и взял с собой две вещи: ботинки священника и черный сюртук Тома. В сюртук Слотеру, конечно, не влезть, но можно прикрыть приютскую одежду как плащом.
— Я не намерен убивать Слотера, — сказал Мэтью Тому, когда они двинулись дальше по тропе. — Хотя он этого вполне заслужил. Я его поймаю и отвезу в Нью-Йорк. Пусть его накажет закон.
— Высокие слова! — хмыкнул Том. — У него найдется, что… — говорить ему было все труднее и пришлось сделать еще вдох, чтобы закончить: —…что возразить на это. Лучше я его убью. Когда придет время.
А время шло, и шли двое путников вдоль сенекской тропы. Когда Мэтью казалось, что Том больше шага не сделает, мальчик мобилизовывал какие-то совершенно невозможные резервы и продолжал идти. По приблизительным подсчетам Мэтью, часа через два после того, как Прохожий их оставил, они пришли к неглубокому светлому ручью, быстро бежавшему по камням на дне оврага. Том и Мэтью напились воды и расположились возле массивного дуба, изрезанного индейскими символами.
Долго ждать не пришлось. Появился Прохожий, возвращающийся по тропе своим ровным бегом. Он остановился, напился воды из ручья и объявил:
— До Бельведера всего миля. — Посмотрел на Тома, который пытался встать, но ноги не слушались, и сказал Мэтью: — Помоги ему.
— Не фиг помогать! — огрызнулся мальчишка хриплым шепотом. Но хотел он это признать или нет, а помощь ему требовалась, потому что встать он не мог, даже опираясь на палку. Преодолев гордость, он все же позволил Мэтью подставить ему плечо.
Наконец они снова вышли из лесу на дорогу, или на то, что служило здесь дорогой, и перед ними возник город Бельведер. Запах селения весьма отличался от запаха леса. В воздухе ощущался аромат сваренной еды, горящих дров, заплесневелых бревен, мокрой ткани и очень, очень зрелый аромат переполненных свинарников. Бельведер ничем не отличался от дюжины других поселков, выросших вокруг фактории, построенной изначально для скупки шкуру индейцев и трапперов. Почти все дома нуждались в побелке, некоторые позеленели от плесени, хотя кое-где какая-нибудь работящая душа и приложила к делу кисть. Но все крыши и стены были на месте, и дома выглядели обитаемыми, потому что трубы у них дымили. Стены длинного дома с террасой были оббиты яркими индейскими одеялами, а на вывеске над дверью красной краской виднелась надпись: «Торговый пост Бельведер». На крыльце сидели на стульях два человека, посасывая длинные глиняные трубки, рядом с ними на полу — мальчик, и все трое смотрели на вновь прибывших — Прохожий впереди, сзади Мэтью поддерживает Тома.
Прохожий направился не в торговый пост, как ожидал Мэтью, а вошел в калитку штакетной изгороди одного из беленых домов. Мэтью заметил над входной дверью деревянный крест. Индеец постучал, дверь открылась и появился высокий мужчина лет пятидесяти с густыми седыми волосами, подстриженной бородой и в очках.
— А! — сказал он, озабоченно хмурясь. — Заводите их сюда, давайте. Сара! — позвал он. — Они здесь!
Это был обычный дом с обычной скупой меблировкой, но Мэтью увидел женскую руку в кружевных оконных занавесках, в букете полевых цветов, стоящем в глиняной вазе на каминной полке. А потом появилась и сама женщина — вышла из другой комнаты. Изящная, с пышными локонами седых волос, она казалась на несколько лет моложе этого мужчины, и на ее лице, когда она вышла встречать посетителей, было выражение встревоженной святой.
— Пойди приведи доктора Гриффина, — велел ей мужчина, и женщина тут же вышла. — Ведите его сюда, — сказал он Прохожему и провел их по короткому коридору в маленькую, но чисто прибранную спальню.
— Я не болен! — Том увидел часть картины, и это ему не понравилось. Впрочем, он едва мог стоять и был не в том положении — да и не в той силе, чтобы сопротивляться. — Я здоров!
С таким протестом он обратился к Мэтью, но Мэтью помог ему лечь на кровать, и на это много сил не потребовалось. Оказавшись на коричневом домотканом одеяле, Том сообразил что-то и снова попытался встать.
— Послушай, что я скажу. — Прохожий приложил руку к его груди. — Ты останешься здесь. Тебе понятно? Сейчас придет врач. Тебя надо лечить.
— Нечего меня лечить. Я здоров, мне врач не нужен!
— Сынок! — наклонился к нему старик. — Лучше тебе остаться здесь и отдохнуть недолго.
— Я вас знаю. — Решимости у Тома почти не осталось, да и глаз видел все хуже. — Да? Знаю?
— Я преподобный Эдвард Дженнингс. Прохожий По Двум Мирам мне рассказал, что случилось с тобой и преподобным Бертоном.
— Рассказал?
— Да. Теперь лежи тихо и отдыхай.
Мэтью понял, что пока они с Томом добирались до ручья, Прохожий успел сходить в Бельведер и обратно. Это был его ответ на вопрос, что будем делать с мальчиком.
— Не хочу лежать тихо. Надо встать… надо не останавливаться. — Но как бы он того ни хотел, двигаться ему сейчас было невозможно. Он почти с мольбой поднял глаза на Прохожего — точнее, туда, где туманящееся зрение рисовало ему Прохожего. — Я с вами. Найти этого человека. Я не буду… не буду здесь оставаться.
— Ты останешься здесь, — ответил Прохожий. — Сейчас ты дальше идти не можешь. Можешь сопротивляться, конечно, но только еще больше себя измотаешь. Скоро придет доктор, лежи тихо.
Все время, пока он говорил, Том мотал головой — нет, нет. И потом прохрипел:
— Ты мне не командуй, что делать! — Он попытался ухватиться за жилет Мэтью, чтобы встать, но хватка оказалась слабая, а демонстрация воли стала последней вспышкой угасающего пламени. Речь завершилась стоном. — Я его убью, — сумел он прошептать.
Даже всепоглощающая жажда мести имеет свои пределы — пальцы Тома разжались, голова опустилась на соломенную подушку, и его тут же сморил сон. Ровно вздымалась исполосованная бритвой грудь, но свет погас.
Прибыл доктор, сопровождаемый Сарой Дженнингс и собственной женой. Гриффин оказался серьезным молодым врачом всего лет на десять старше Мэтью. Острым взглядом карих глаз из-под светло-каштановой шевелюры он окинул раны Тома и тут же велел Саре принести чайник горячей воды. Мэтью и Прохожий вышли, успев еще заметить, как жена Гриффина достает бинты, а доктор готовится зашивать раны.
— Спасибо, что приняли мальчика, — обратился Прохожий к Дженнингсу у выхода. Возле изгороди собралась кучка народу, жадно разглядывая, что там происходит на дворе у священника. — Доктор его вылечит, я надеюсь?
— Насколько возможно, — ответил Дженнингс. — Ему очень несладко пришлось.
— Это да. И вы с ним будете хорошо обращаться?
— Конечно. Даю вам слово.
— А что с ним будет? — спросил Мэтью.
— Когда он сможет встать, полагаю, у него будет выбор. Есть люди, которым нужны работники на фермах, но есть и дома для сирот в Филадельфии и Нью-Йорке.
Мэтью промолчал. Тяжелый это будет выбор для Тома. Наверное, как-то ночью парнишка просто встанет и уйдет. Исчезнет.
— Спасибо вам, что его привели, — обратился проповедник к Прохожему. — Это очень христианский поступок.
— Для индейца? — приподнял бровь Прохожий.
— Для кого угодно, — ответил Дженнингс. — Да пребудет с вами Господь.
Они ушли от священника, и Мэтью вслед за Прохожим миновал кучку народа по пути к торговому посту. Не так уж плох был этот городок, хотя и находился на беспокойном краю у западной границы. Виднелись огороды и фруктовые деревья, в тусклом предвечернем свете горели в окнах фонари. По числу домов Мэтью оценил население городка человек в семьдесят — восемьдесят, а ведь есть еще вокруг и фермы, и сады. Вроде бы на беглый взгляд имелся и маленький деловой райончик — кузница, таверна, еще пара лавок. Местные разглядывали Мэтью и Прохожего без удивления или чрезмерного любопытства — индейцы на торговом посту не редкость. И еще Мэтью подумал, что Прохожий здесь бывал не раз и знал преподобного Дженнингса. Что ж, приятно, что о Томе позаботятся, а он, Мэтью, может сосредоточиться на своей задаче.
Они подошли к каменным ступеням крыльца. Там сидели все те же курильщики, мальчик уже куда-то ушел.
— Эй, Прохожий! — окликнул один. — Что там за шум у священника в доме?
— Это у него надо спрашивать, — ответил индеец в манере вежливого англичанина.
Внутри, в освещенном лампами зале, стоял за стойкой коренастый широкоплечий хозяин в потрепанном пожелтевшем парике и выцветшем красном кафтане с военными медалями. Гулко, как в бочку, он сказал:
— Привет, Прохожий!
— Добрый день, Джейко.
Выпуклые глаза бармена на лице цвета высохшей глины обратились к Мэтью и вернулись к индейцу. В одном ухе у бармена было шесть колец, в другом четыре.
— Как зовут твоего спутника?
— Мэтью Корбетт, — представился Мэтью, придвинувшись пожать руку хозяину. Встреченный куском дерева, вырезанным подобно руке и должным образом раскрашенным — даже с ногтями и выпуклыми костяшками, он колебался лишь долю секунды, а потом взялся за деревянную руку и пожал ее, как подобает джентльмену.
— Джейко Довхарт. Очень приятно. — И снова его глаза обратились к Прохожему. — Для чего ты так вырядился? Никогда не видел тебя в черной краске. Слушай, беды никакой не стряслось?
— Нет, это у меня работа.
— Ну, я так спросил. Проверить, что вы не на тропу войны вышли. Чего ты мне принес?
Пока шел этот разговор, Мэтью имел возможность оглядеться. Первое впечатление — купеческий бедлам. Этот дом, очевидно, построили в Бельведере первым, и он был стар, как борода Моисея. Кривые обмазанные глиной стены вызывали головокружение, покоробленный пол пугал взлетами и падениями. На полках лежали одеяла, простыни, фаянсовые тарелки и чашки, деревянные миски и столовые приборы, киянки, пилы, топоры, ножницы, бутылки, кувшины и коробки самых разных размеров и форм, парики, шлепанцы, сапоги, панталоны, нижние юбки, платья, белье и тысячи еще разных предметов. Но все это было либо сильно истрепано, либо поражено плесенью. На полу валялись детали плуга, два тележных колеса стояли в углу. На десятках стенных крючьев висели рубашки, галстуки, жилеты, кожаные пояса, треуголки, шапки, сюртуки, домашние платья и ночные рубашки — и тоже с прозеленью полежалости. Мэтью подумал, что все это, быть может, — вещи покойников.
— Мы ищем человека, который шел этим путем, — сказал Прохожий. Лицо его казалось каким-то особенно пугающим в желтом свете ламп, мешавшемся с голубой дымкой дня за грязными окнами. — Опиши его, Мэтью.
— У него должна быть борода. Лучше всего к ней подходит слово «лоскутная».
— А, этот! — Довхарт кивнул. — Вчера приходил, примерно в это время. Спрашивал, где можно лошадь купить. Я ему сказал, что была у меня хорошая лошадь на той неделе, да я ее одному могауку продал. Эй, Лиззи! Прохожий пришел!
Из глубины дома в зал вышла женщина — тощая, с заостренным подбородком, в платье, которое когда-то было синим и с кружевами под горлышко, а теперь сильно позеленело, да кружева пообтрепались до основы. В руках она держала две свечи в подсвечниках из оленьих ножек с копытами. Волосы у нее были темные, глаза черные, как уголь, и передние зубы тоже — когда она улыбнулась.
— Прохожий! — обрадовалась она, поставила свои экзотические свечи на стол и подплыла протянуть руку с ногтями, обведенными траурной каймой.
— Леди Довхарт! — ответил Прохожий, кланяясь и целуя протянутую руку.
Мэтью увидел, как раскраснелись впалые щеки женщины.
— Эй, осади назад! — предупредил Довхарт, но очень добродушно. — А то я этих ваших манер не знаю.
— А надо бы знать, — ответила ему леди, адресовав Прохожему кокетливую и уродливую улыбку. — Куда катится мир, если у индейца манеры лучше, чем у прирожденного англичанина?
— Уверен, что мир выживет, — непринужденно ответил Прохожий и снова повернулся к хозяину поста: — Но ты говорил про человека с бородой?
— Ну да. Он приходил спросить про лошадь, я ему ответил, что знаю только одного, кто мог бы ему продать коня — констебль Абернети. И тут, — Довхарт взмахнул деревянной рукой, — тут началось самое интересное. Где-то в три-четыре часа утра кто-то вломился в сарай Абернети и пытался украсть лошадь. Только он не знал, что эта кобыла — ужас на четырех ногах, она подняла такой шум, что Абернети выбежал в ночной рубашке и с пистолетом в руках. Он выстрелил, кобыла сбросила мерзавца, и тот рванул в лес. Все утро Абернети, его брат Льюис и этот тип, Лягва Дэвидсон — ну, ты его знаешь, этого психа, — мотались туда-сюда по дороге, ловя этого проходимца.
— Но не нашли, — сказал Прохожий.
— Не, не нашли. Абернети сказал, что когда они его найдут, то снимут с него шкуру и выменяют у меня на мешок орехов гикори.
— Кровь на дороге была?
— И крови тоже не было. Промахнулись, наверное, однако напугали его сильно.
Мэтью подумал, что Слотера могла напугать — если его вообще что-то могло напугать, — перспектива быть второй раз сброшенным лошадью. В первый раздело кончилось его поимкой. Интересно: может, после второго раза Слотер заречется от лошадей и будет передвигаться только пешком?
— Но вот что странно. — Мэтью с бесстрастным видом смотрел, как Довхарт деревянной рукой почесал себе шею. — Этот тип мог просто пойти к констеблю и купить лошадь. Денег у него в мешке было достаточно.
— Он здесь что-нибудь покупал?
— Да, конечно! Купил… Лиззи, у тебя есть список. Что там было?
— Заплечный мешок, это раз. Потом солонина, это два.
Солонина отсюда? Мэтью подумал, не лежит ли сейчас Слотер где-нибудь под кустом с пищевым отравлением. Это сильно облегчило бы задачу.
— И боеприпасы для пистолета. Это три.
— Боеприпасы, — повторил Мэтью.
— Да, дюжина пуль. — Довхарт так яростно почесал нос деревянной рукой, что Мэтью ожидал увидеть торчащие занозы. — Ну, и все, что нужно для стрельбы. Два кремня, рог для пороха и сам порох, пыжи. В общем, запасся.
Мэтью глянул на Прохожего — тот рассматривал кричащий жилет в красную и коричневую полосы, висящий на стенном крючке.
— Что такого мог сделать этот человек? — спросила Лиззи, придвигаясь ближе к Мэтью. — Помимо того, что попытался украсть лошадь у констебля?
— Он убийца. Удрал вчера от меня и моего партнера. Я подозреваю, он не хотел встречаться с констеблем лицом к лицу. Вероятно, просто не может себя заставить платить деньги представителю закона. Но я думаю, он стал слишком самоуверен.
— С виду он вполне нормален, — сказала Лиззи. — Улыбается нормально, разговаривает как джентльмен. Сказал, что ехал в Филадельфию по делам, и ночью у него на привале индейцы украли лошадь. Мне это показалось странным, но опять же — здесь разные люди встречаются по дороге на север или на юг.
— Вы не спросили, что у него за дела были в Филадельфии? — поинтересовался Мэтью.
— Спросила — ну, просто чтобы поддержать беседу. — Слово было сказано так, будто она годами ждала возможности его вытащить с антресолей. — Сказал, что как раз сейчас меняет работу, но до этого на прежней должен расплатиться по счетам.
Мэтью задумался. Это что-то должно было значить, но что?
— Да! — Лиззи щелкнула пальцами с черными ногтями. — Чуть не забыла. Он же подзорную трубу купил.
Прохожий По Двум Мирам поднял глаза от английского жилета, в котором обнаружил на спине зашитую прореху — похоже, от ножа. Бурое пятно почти сливалось с полосами ткани.
— Для вас — по специальной цене, — объявил Довхарт.
Мэтью взялся за собственный жилетный карман и нащупал там украшения.
— Есть у вас огнестрельное оружие? — спросил он.
— Конечно! Есть отличный мушкет… только у него пару дней назад ствол отвалился, его чуть-чуть починить надо. Вы кузнечное дело знаете, сэр?
— А пистолет найдется?
— Три на выбор, сэр! Лиззи, предъяви джентльмену!
Леди Довхарт наклонилась, открыла ящик на полу и вытащила один за другим три кремневых пистолета на разных стадиях распада. Первые два представляли больше опасности для стрелка, чем для мишени, а третий — пистолет «булл-пап», со спусковым механизмом за рукояткой, чуть ли не в горсти помещающийся, — казался вполне жизнеспособным, если не считать зеленой патины на всех металлических частях.
— Отличный выбор. Всего двенадцать шиллингов! — сказал хозяин. — Но для вас, поскольку вы друг моего друга — так и быть, десять!
— У меня нет денег, но есть вот это. — Мэтью вытащил первую безделушку, что попалась под руку. Это была серебряная брошь с четырьмя черными камнями.
— Гм.
Довхарт взял брошь живой, левой рукой, чтобы рассмотреть внимательно. Но не успел поднести к лицу, как жена выхватила брошку у него из пальцев и поднесла к фонарю.
— Ах! — заворковала она. — Какая прелесть! Ты же знаешь, что черный — мой любимый цвет. В нем чувствуется такое королевское благородство… продай юному сэру пистолет, Джейко.
— Включая те же предметы, что вы продали тому человеку, — напомнил Мэтью. — Кремни, рог, порох, пыжи и дюжину пуль.
— Ладно, договорились. Продано.
— А включить еще пару чулок? — Мэтью их видел тут на полке. Насколько они чистые, он не имел понятия, но все равно они ему нужны. — И еще, — добавил он, — я бы хотел вот это. Если подойдет.
Он показал на тот предмет, что привлек его внимание. Это была куртка из оленьей кожи, с бахромой, висящая на крючке рядом с жилетом, на который с жадностью глядел Прохожий.
— Примерьте, — сказала леди. — И если он вам годится, берите.
— Боже всемогущий! — Довхарт возмущенно дымился, когда Мэтью примерил куртку, оказавшуюся чуть свободной в плечах и имеющую след ожога на левом рукаве, будто факелом ткнули. А в остальном вполне ничего. — Я же тут торговлей занимаюсь!
Но леди уже приколола брошку и в овальное ручное зеркальце, треснувшее посередине, любовалась своей обновкой.
— Джейко! — Прохожий снова подошел к стойке. — А еще подзорная труба у тебя есть?
— А? Нет, это была единственная. Лиззи, перестань ты собой любоваться! Упаси нас Господь от жены тщеславной!
Последний комментарий был предназначен Прохожему, но Мэтью заметил, как Довхарт быстро отвел глаза. Очевидно, вопрос об отсутствии жены у Прохожего был слишком скользким, чтобы его касаться.
— Еще одно, — спокойно продолжал Прохожий, будто и не было этого замечания. — Ему нужна сумка — все это нести.
— У тебя что-то еще есть на обмен?
Мэтью полез в карман за новым украшением, но не успел ничего достать, как прозвучал вежливый голос Прохожего, в котором, однако, чувствовалась сталь:
— Добрая воля — очень ценный товар. И я думаю, у тебя что-то найдется.
Он посмотрел через прилавок прямо в глаза Довхарту, совершенно неподвижный. Будто ничто на земле не заставит его пошевелиться.
— Н-ну… — Довхарт нервозно глянул на Мэтью и снова на индейца. — Кажется… была у меня старая сумка для стрелка вон на той полке сверху. Должна подойти.
Прохожий нашел ее и подал Мэтью. Сумка была из оленьей шкуры с ворсом, с затягивающейся горловиной и с кожаным наплечным ремнем.
— Ну, что? Закончили уже меня грабить? — спросил хозяин, несколько покраснев.
— Я не забуду твою добрую волю, — ответил Прохожий. — Как только пойдет пушнина.
— Надеюсь, что это будет скоро! Я уже месяц как жду вороха хороших шкур.
Мэтью, в оленьей куртке и новых чулках, с пистолетом и припасами в новой сумке, попрощался с Довхартами — хозяин все сокрушался о понесенных убытках, а хозяйка не могла оторваться от зеркала, — и вышел за Прохожим в надвигающиеся сумерки. Снова моросил дождь, обещая ненастную ночь. У Мэтью заурчало в желудке, и он обернулся в сторону одинокой маленькой таверны, где на вывеске так и было написано: «Таверна».
— Пошли поедим, я плачу.
Конечно же, хозяин таверны примет серебряное кольцо с гравировкой за две миски кукурузного супа и пару ломтей какого-нибудь мяса.
— Мне туда нельзя, — ответил Прохожий, не замедляя шага. — Там только англичанам и голландцам.
— А! Понимаю.
— Говорят, что от нас пахнет, а это портит гостям аппетит. — Еще несколько шагов он прошел молча. — Дом констебля Абернети — за поворотом. Я могу найти место, где Слотера сбросила лошадь и где он ушел в лес. Но это нужно сделать до темноты. Придется пройти милю или две. Ты сможешь?
«Смогу ли?» — спросил себя Мэтью. Огни таверны оставались за спиной, будто последний призыв цивилизации перед… перед тем, что ждало впереди.
— Смогу, — ответил он.
Прохожий перешел на медленный бег. Мэтью стиснул зубы и постарался не отставать.

Глава девятнадцатая

Они продирались по густому лесу, росшему вдоль дороги прямо напротив дома констебля Абернети. Пройдя так милю и три четверти, Прохожий объявил:
— Здесь остановимся.
Решение имело стратегическую важность, поскольку выбранное место находилось среди больших валунов в неглубокой лощине, над которой нависали сосны. Прохожий быстро нашел упавшие сосновые сучья и с помощью Мэтью накрыл ими крест-накрест пространство между двумя самыми большими камнями. На них сверху набросали ветви поменьше и хвою, чтобы получше закрыться от моросящего дождя. Мэтью не возражал промокнуть в эту ночь, но все же мог оценить любое улучшение комфорта.
Прохожий не закончил обустройство лагеря — как только был готов навес, он стал разводить огонь с помощью кусочков сосновой коры и белой бересты — самых сухих из всех, что ему удалось найти. Искру добыли вовсе не путем трения палочек друг о друга, как ожидал Мэтью, а способом, которым мог бы воспользоваться любой английский траппер или кожаный чулок: кремнем и сталью. Прохожий действовал энергично, но терпеливо, подкармливая тонкие язычки пламени сперва кусочками коры, потом веточками. В конце концов получился вполне приличный костер, дающий сколько-то тепла.
Индеец уже снял лук и колчан, а заодно пояс с ножом и мешок из сыромятной шкуры. Привалившись спиной к валуну, он погрел руки над костром, потом развязал мешок и достал черный маслянистый с виду кусок вяленого мяса размером с кулак. Отрезав ломоть, протянул его Мэтью, который не стал гадать, что это — говядина, оленина, кабанятина или бобровый хвост. Вполне мог быть хвост, судя по вони, но жевать было приятно, а глотать — лучше, чем грудинку у Салли Алмонд. Прохожий тоже поел немного, дал Мэтью еще ломтик и убрал остаток.
— И это все? — спросил Мэтью.
— Этого хватит.
Теперь Мэтью понял, почему индеец такой тощий. Но хотя его грыз голод, он не стал просить добавки. Сейчас он получил возможность посидеть и вытянуть ноги — интересно, удастся ли ему когда-нибудь встать. Утро будет временем битвы разума с материей.
Сейчас, сидя в тепле оранжевого пламени, он почувствовал, насколько устал, насколько близок был к тому, чтобы просто свалиться. Но знал, что стоит ему закрыть глаза — и он увидит изувеченный труп в доме Джона Бертона и услышит басистое гудение мух.
Прохожий, как и обещал, обнаружил место, где кобыла Абернети сбросила Слотера. Индеец нагнулся, отыскал следы Слотера на опавших листьях и сказал Мэтью, что их дичь уходит в леса на северо-запад. Очевидно, решил Мэтью, не хочет пока выходить на дорогу, намерен оставить хотя бы несколько миль между собой и констеблем с теми людьми, что охотятся за его шкурой. Мэтью предположил, что Слотер либо изменит курс, чтобы выйти где-то на дорогу, либо будет пробираться в Филадельфию лесными тропами.
— Выступаем с первым светом, — сообщил Прохожий, подкладывая веточек в огонь. И добавил: — Это значит, что с первым светом мы уже выступим.
— Я понял.
Прохожий посмотрел на него бесстрастно:
— Ты хорошо сегодня шел.
— Для англичанина?
— Да.
— Спасибо, — ответил Мэтью.
Как у него получится пойти завтра — это уже другой вопрос.
— До вечера можем его настичь, если пойдем быстро, а он — медленно. Я надеялся, что он ранен, но он невредим.
— Плохо, — заплетающимся языком ответил Мэтью. У него едва-едва хватало сил держать открытыми глаза.
— Да, это нам не повезло. Зато и лошадь он себе не раздобыл. — Прохожий поправил плащ. — Мэтью, слушай меня.
Что-то в его голосе заставило Мэтью вынырнуть из темноты.
— Я сейчас буду спать. Демоны меня найдут. Ты не должен меня будить, что бы ты ни услышал. И не прикасайся ко мне. Тебе ясно?
— Да.
Прохожий ничего больше не сказал, только свернулся под плащом и исчез в его складках.
Мэтью посидел еще минуты две, потом подбородок у него упал на грудь. Огонь продолжал гореть, тепло успокаивало. Мэтью вытянулся рядом с костром, слушая, как трещат дрова, как тихо шелестит дождь по крыше из веток. Перед глазами вновь возник кровавый ужас дома Бертона, пес со сломанной спиной и разбитое лицо Тома, но хуже всего было то, что мысленным взором он видел Слотера на свободе, где-то в этой ночи, шагающего вперед и вперед, милю за милей — чудовище, идущее по полям резни.
Потом сон сжалился над ним, и внезапно он провалился в полное забытье.
И так же внезапно проснулся.
И лежал тихо-тихо, еще в тумане спросонья, прислушиваясь к звукам ночи.
Далеко-далеко ухнула сова. Потом второй раз, и третий.
Дождь перестал, подумал Мэтью. Больше не было его слышно.
Снова сова. Та же или другая? Вроде бы эта с другой стороны, и ближе к лагерю.
Он открыл опухшие со сна глаза. Огонь догорел до красных угольков.
Из-под плаща Прохожего раздался снова пронзительный крик, все выше и выше, под конец как отчаянный вздох или мольба о пощаде. Потом тишина, и наконец крик взметнулся снова, сделался прерывистым и хриплым, превратился в сдавленный стон.
И снова сова. Прохожий молчал, но Мэтью слышал, как он часто дышит, будто убегает от чего-то и не убежать.
Мэтью невольно поежился. Огонь угасал, ночь становилась холоднее. Мэтью осторожно и тихо потянулся к наломанным веточкам, которые Прохожий собрал для костра, и когда бросил их в огонь, одна вежливо и негромко треснула, без всякой резкости — как могла бы треснуть под сапогом человека, скрытно пробирающегося среди сосен.
Взметнулся темно-зеленый плащ. Ошеломленный так, что утратил дар речи, Мэтью глянул в лицо проклятого.
Кожа еще сильнее натянулась на черепе. Казалось, от ее давления человек обнажил зубы в муке. На лбу и на щеках сверкал пот. Узкие щелочки глаз смотрели точно на Мэтью, но не видели его — перед ними стоял какой-то кошмар, и смотрели они не на человека, а сквозь него, на какое-то далекое видение. Индеец стоял на колене, тело его тряслось.
В свете ожившего костра Мэтью увидел блеск ножа — и вдруг размытая полоса лезвия оказалась у его шеи.
— Прохожий! — сказал Мэтью твердым голосом, не решаясь шевелиться. Лицо индейца придвинулось, будто проплыло по воздуху оранжевой лампой среди тьмы. — Прохожий! — повторил Мэтью, но на сей раз голос его предал и прозвучал надтреснуто. — Я не из твоих демонов.
Глаза Прохожего всмотрелись ему в лицо. Прошли секунды и вдруг на глазах у Мэтью безумие оставило индейца — так взмывает стая ворон, одеялом укрывшая сжатое поле. Только что была — и нет ее, осталось только воспоминание о взвихривших воздух черных крыльях.
Прохожий сел на корточки и посмотрел на нож у себя в руке. Мэтью, каким бы он ни был усталым, засомневался, что ему удастся еще раз заснуть в эту ночь. Он сел, почесал горло, где клинок грозил нарисовать улыбку мертвеца, и уставился в огонь, будто ища там утешительную картинку.
— Ага, — сказал Прохожий охрипшим голосом и сунул нож в хранилище на поясе. — Теперь ты знаешь.
— Что знаю?
— Почему у меня нет жены и вряд ли когда-нибудь будет.
— Такое случалось раньше?
— Несколько раз, в твоей стране. Конечно, мне не позволяли владеть ножом. Но я пытался напасть на некоторых дам, которые меня… признавали. Это было только один раз, но одного раза достаточно. — Прохожий не поднимал головы, устыженный тем, что собой не владеет. — Можешь себе представить мою… — Он снова поискал слово, и Мэтью решил, что в это время Прохожий вспоминал слова, которые выучил и которые ему так мало приходилось применять, что он их почти забыл. — Популярность, — закончил он.
Мэтью кивнул.
— А что тебе снится? — спросил он. Прохожий промолчал. — Это так страшно, что рассказывать невозможно?
Прохожий ответил далеко не сразу. Он подобрал несколько палочек, сломал их в пальцах и положил одну за другой в огонь.
— Приходят демоны… и показывают мне всякое, — произнес он наконец. — Такое, что только у демонов хватит жестокости показать это человеку.
— Сказано много и при этом не сказано ничего, — заметил Мэтью. — Что конкретно они тебе показывают?
— Конец мира, — ответил Прохожий и помолчал, чтобы до собеседника дошло. — Точнее сказать, конец моего мира. Твой останется, но когда-нибудь — может быть, когда-нибудь! — ты об этом пожалеешь.
— Я не понял.
Прохожий открыл мешок, где держал вяленое мясо, кремень и огниво, и достал знакомый предмет: сломанные серебряные часы. Положил их на левую ладонь и поглядывал на них иногда, будто убеждаясь, что они все еще безжизненны.
— Когда мне было одиннадцать лет, — начал Прохожий, — в деревню явилась группа англичан с проводником, говорившим по-нашему. Очень богатые были с виду люди. В серых плащах и в шляпах с перьями. И принесли мешки подарков. Связки пестрых тканей, стеклянные бутылки, ожерелья и браслеты, шерстяные шапки и все такое прочее. Да, они были богатыми и хотели, чтобы мы об этом знали. Дочери вождя они привезли фарфоровую куклу с белыми волосами — я это очень хорошо помню, потому что все дети столпились вокруг, желая посмотреть. А потом эти люди сказали, что за свои подарки хотят кое-чего в ответ, и это будет на пользу и им, и племени. Они сказали, что хотят трех детей, которых возьмут с собой через темную границу — показать им, как выглядит мир, который называется Англия, и Лондон, великий город короля.
— Заключили соглашение, — говорил Прохожий, глядя в огонь. — Решили выбрать троих детей и отправить их на одной из летающих по облакам пирог, что сейчас стоит в водах Филадельфии. Выбрали Проворного Скалолаза, вторая была Красивая-Девочка-Которая-Сидит-Одна, а я был третий. — Он посмотрел на Мэтью. — Меня тогда звали Он-Тоже-Бежит-Быстро. Потому что Он-Бежит-Быстро — это был мой отец. Ты его видел, он с моими младшими братьями подобрал у колодца твоего друга. Так быстро, как прежде, он уже не бегает, но все равно успевает.
— И за это я ему благодарен.
— Ему было бы приятно это услышать, но не от меня. Потому что мы больше не разговариваем. Я для него — большой позор из-за своего безумия.
— А в чем безумие? В плохих снах?
— Позволь, я буду рассказывать дальше. Нам троим и всему племени было сказано, что мы увидим мир Англии и город Лондон своими глазами, а когда вернемся — через два года — сумеем объяснить нашему народу, что мы видели. В надежде, как сказали эти люди, создать связь между нами как братьями. Но ты поймешь из моего рассказа, что этим людям нужны были только дети, и на то имелась причина. — Прохожий кивнул сам себе, глядя в огонь. — С детьми куда легче управляться. Они такие доверчивые, такие… неискушенные.
— Ты хочешь сказать… эти люди не сделали того, что говорили?
— Нас отвезли в Англию, да. — Дернулась мышца на его лице, будто он жевал горькую жесткую галету. — Жуткая была дорога. А хуже всего в этих суровых морях, в этой тошноте — знать, что уезжаешь все дальше и дальше от дома, и чтобы вернуться, придется пройти эту дорогу сначала. Как вы, англичане, повторяете это снова и снова, мне не понять.
Мэтью выдавил неловкую улыбку:
— Наверное, мы тоже малость не в своем уме.
— Должно быть, так. Но… это вообще свойственно всем людям. Небольшое безумие — ради поставленной цели. — Прохожий повертел в руке часы, провел пальцами по серебру. — Проворный Скалолаз не дожил до прибытия. Матросы стали держать пари, как быстро он принесет перо чайки, привязанное к мачте кожаным ремнем. И вешали его все выше и выше. Капитан их предупреждал, чтобы прекратили, и джентльмены, которые плыли с нами, запрещали им… но индейского мальчишку девяти лет в бутылку не посадишь и под палубой не запрешь. Ему платили мятными леденцами, и один как раз был у него во рту, когда он упал. А я стоял рядом с Красивой Девочкой и смотрел на него, лежащего на палубе, и вспоминал фарфоровую куклу с белокурыми волосами и надеялся, что она так легко не разобьется.
Снова несколько раз ухнула сова, далеко в лесу. Прохожий наклонил голову и прислушался так, будто услышал сладчайшую музыку.
— Когда мы приплыли в Англию, — сказал он, — я стоял на палубе и смотрел на лес летающих облачных пирог. Да, это были корабли. Сотни кораблей, всех форм и размеров. И я подумал, сколько же должно быть в этом мире людей, чтобы построить все эти пироги? Зрелище было невероятное, мне его никогда не забыть. А потом… сразу, как мы сошли с корабля… Красивую-Девочку-Которая-Сидит-Одна забрали какие-то двое. Посадили ее в ящик с лошадьми. В карету. И куда-то увезли. Я до сих пор не знаю куда. А меня посадили в другую карету, и я почти десять лет не видел никого из своего народа. Когда же я больше не был нужен и меня отпустили, я был безумен.
— Но что с тобой сделали? — спросил Мэтью. — Что случилось?
— Я стал звездой, — ответил индеец с грустной улыбкой. — Знаменитость это называется, кажется. Меня одевали в перья и звериные шкуры, на голову — золотую корону, и выставляли на сцену Лондона. На афишах писали «Благородный юный дикарь» или «Джонатан Краснокожий». Пьесы — а я за много лет играл в нескольких — были всегда одни и те же: романтическая драма, доблестный англичанин против злобных или обманутых дикарей. Напряжение нарастает, пока не появляюсь я и на языке жестов не предупреждаю героя о надвигающейся атаке. В таком вот роде. Шло время, я рос, новизна моего стоического молчания приелась, и от меня потребовались реплики. Одну я помню. «Берегись ярости ирокезов, ибо они снимут с тебя скальп… — Он нахмурился, вспоминая окончание: —…так же неумолимо, как опустошает саранча вон те кукурузные поля».
Он торжественно поднял руку, указывая на бумажную кукурузу в нарисованном поле.
Мэтью подумал, что огонь низкого костра вполне заменяет нижние светильники рампы. На валуне за спиной у Прохожего резко выделялась его тень, как на холщовом заднике.
— И этого было достаточно, чтобы свести тебя с ума? Играть роль на сцене?
— Нет, не это. Это как раз было очень интересно. За мной ухаживали, меня хорошо кормили и поили, меня учили вашему языку очень умелые учителя. И люди приходили сотнями на меня посмотреть. Если не тысячами. Меня показывали на приемах в парках и на больших балах. Я был… если можно так сказать, объектом нежности нескольких смелых дам. Но это было вначале. А потом на сцену выставили еще одного индейца, потом еще и еще, и дни славы Джонатана Краснокожего были сочтены. В новой пьесе мне досталась роль негодяя, что продлило мою карьеру, но дело было в том, что… играть я не мог. Лучшей моей сценой была сцена смерти, где я лежал посреди помостков три минуты с открытыми глазами. Но я уже был не мальчиком, и уже был не сенсацией. Так, один из многих.
Прохожий замолчал, подбросил еще веточек.
— Один из многих, — повторил он. — В чужой земле. — Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул. — Меня продали, — сказал он просто. — Другой антрепризе. Которая колесила по стране. Я должен был делать то, что делал, в ратушах, на пастбищах, в сараях и на складах — где мы только не выступали! Конечно, люди шли стадами посмотреть на меня — я выступал под именем «Адам-Дикарь». Все было хорошо, но потом… все время стал попадаться другой Адам-Дикарь, который только что здесь проезжал и неделю играл. В одной деревне меня обвинили, что я — загримированный англичанин: одному человеку, с которым я говорил, моя речь показалась слишком цивилизованной. И вот тогда меня продали еще раз. И еще раз, уже через год. И через полгода снова. И наконец… — Он посмотрел на Мэтью в упор: — Ты видел когда-нибудь ошибку природы?
— Ошибку природы?
— Человека, которого можно было бы назвать ошибкой природы. Урода от рождения. Карлика, или человека с клешнями вместо рук, или женщину с тремя руками. Мальчика, который потеет кровью. Видел когда-нибудь?
— Нет, — ответил Мэтью, хотя на слова о мальчике, потеющем кровью, отреагировал.
— Я был Индейский Демон, — сказал Прохожий тихим отстраненным голосом. — Люцифер Нового Света. Так было написано на моей клетке. То же самое говорила краска у меня на лице и приделанные к голове рога. А мистер Оксли, владелец этого балагана, требовал, чтобы я тряс решетку, бросался на нее, завывал и рычал, как исчадие ада. Иногда по вечерам мне бросали куски курятины, чтобы я их грыз. Потом, когда публика уходила, я выходил из клетки, снимал рога, и мы все — ошибки природы — укладывались и переезжали в следующий город. А мистер Оксли стоял с серебряными часами — очень похожими вот на эти, — и всех торопил, объясняя, что завтра вечером в Гилдфорде заработаем миллионы. Или завтра вечером в Винчестере, или послезавтра вечером в Солсбери. «Шевелись, — говорил он. — Эй, вы, побыстрее!» Он говорил, что надо торопиться, в ночь по проселочным дорогам, потому что время уходит, а время — деньги, и потому что никогда для англичанина не останавливается время.
Прохожий повертел часы в руке.
— Мистер Оксли, — сказал он задумчиво. — Он себя заторопил до смерти, а последнюю точку поставил джин. Мы, оставшиеся, поделили имевшиеся деньги, и это был конец нашей бродячей труппы. Я оделся в английский костюм, поехал в Портсмут и купил себе проезд на корабле. Вернулся домой. Вернулся к своему народу. Но с собой я привез свое безумие и своих демонов, и они меня не оставляют.
— Я все равно не понял, о чем ты.
Прохожий закрыл глаза на несколько секунд, потом снова открыл.
— С той минуты, как я увидел Лондон, ко мне пришли демоны. Они стали шептать мне в уши день и ночь. Во снах они являлись мне англичанами в стоячих воротничках, а в руках держали золотые монеты и украшения. Глаза у них горели, как огненные ямы, и они говорили мне: «Посмотри на то, что будет». Все эти дома, дороги, кареты, люди. Сотни тысяч труб, изрыгающих черный дым. Шум, как грохот тысяч барабанов, которые не найти и не понять. Суматоха, постоянное бурление безумного человеческого потока. И демоны шептали: вот это — будущее. Не только английского Нью-Йорка и Филадельфии, но каждого города, построенного англичанами на земле. Но сенекам, могаукам, никому вообще из моего народа места на земле не будет посреди этих дорог и шума. О нет, мы будем драться за место на земле, но никогда не победим. Так говорят мне мои демоны, это они мне показали, и чтобы сделать меня окончательно безумным, они еще сделали так, что никто из моего племени этому не верит, потому что поверить в такое — невозможно. Это будет чужой мир, и моему народу в нем не найдется места. Все, что мы создали, все, что для нас важно, — все уйдет, будет похоронено под дорогами и домами. Все, что мы слышим, заглушено будет этим грохотом.
Он посмотрел на Мэтью и кивнул:
— И ты не думай, что тебя это минует. Когда-нибудь ты увидишь свой мир и не узнаешь его, и тебе он покажется странным… если не чудовищным. И ты, и твои англичане захотите вернуть то, что утрачено, и никогда не сможете это найти, потому что таков демонский прием: показать путь вперед, но закрыть дорогу назад.
— Мне казалось, это называется прогрессом, — вставил Мэтью.
— Есть прогресс, — согласился Прохожий, — а есть погоня за иллюзией. Для первого нужна мудрость и предвидение, второе доступно пьяному дураку. И я знаю, чем кончается эта история. — Он снова посмотрел на часы. — Всякий раз, когда я буду смотреть на эти часы, я буду вспоминать мистера Оксли. Буду вспоминать, как он спешил сквозь ночь к состоянию, которого нет на земле, таща за собой фургон ошибок природы. И буду думать о самом великом, на что способен человек, — а может быть, и самом трудном для человека: как смириться с ходом времени. Или как остановить свое собственное время. — Он положил часы обратно в мешок, подобрал плащ, лук и стрелы, пояс с ножом. — Дождь перестал, я найду себе другое место.
— Ты можешь остаться здесь.
— Не могу. Но я буду неподалеку. До рассвета четыре-пять часов, еще есть время поспать. Пользуйся, пока можно.
— Ладно, спасибо. — Мэтью не знал, что тут еще можно сказать.
Прохожий ушел в темноту за кругом от костра, где, казалось, ему привычно быть. Мэтью лег и попытался заснуть, если это вообще когда-нибудь получится. Но усталость взяла свое, и постепенно он стал уплывать в сон. Последнее, что он услышал, был голос ночной птицы в лесу, пробудивший какую-то давнюю память. Птица не задержалась, а улетела на бесшумных крыльях.

Глава двадцатая

— Таким образом, — заключил священник, — год у вас был хорошим?
— Да, сэр, и очень, — ответил Питер Линдси. — Отлично уродилась кукуруза, яблок полно, и тыквы еще на плети. Вы их наверняка видели в поле.
— Видел. Ты благословен, Питер. Иметь такую ферму и такую прекрасную семью. Я говорил недавно с одним человеком о жадности — ты сам знаешь, как может жадность завести человека в долину погибели. Хорошо, что ты не жаден, Питер, и что доволен своим положением в жизни.
— Да, сэр, спасибо.
— Что ж, мы воистину нуждаемся в благословении полей, как нуждаемся в… — Он замолчал, постукивая себя по подбородку указательным пальцем с длинным неровным ногтем.
— Благословении Небес? — подсказала жена Питера Фейз, готовившая обед у очага возле противоположной стены.
Ее кухня и сама была благословением дома: аккуратная, чистая, светло-желтые сосновые стены, чашки и тарелки на полках и в сводчатой печи сковородки, таганы, чугунки, кастрюли, котлы и прочая утварь, поддерживающая в доме жизнь, а в людях сытость, — все расставлено в порядке.
— Именно так, — отозвался преподобный.
Младшая дочь, Робин, помогавшая матери, подошла к проповеднику, который сидел за столом с чашкой сидра в руках, и показала одну вещь, которую принесла из другой комнаты. Девочке было восемь лет, она была белокурая и очень гордилась вышитой подушечкой — узор изображал малиновку на ветке.
— Я сама вышивала, — сказала Робин.
— Правда? Как чудесно! Ты хочешь сказать, мама тебе совсем не помогала?
— Ну… — девочка застенчиво улыбнулась. Глаза у нее были яркие, теплые, синие, как у матери. — Она мне показала, как начать, и помогла закончить.
— А, вот как! Но между началом и концом тоже много, много работы. — Он вернул ей подушечку. — А вот это что?
Средний ребенок, тринадцатилетний сын по имени Аарон, вышел вперед показать свои сокровища.
— Хорошая коллекция, — сказал гость, принимая кувшинчик и любуясь на яркие цветные шарики. — И сколько их у тебя?
— Двадцать два, сэр.
— И они используются для определенной цели? Для игр?
— Да, сэр. Но я и смотреть на них люблю.
— Такие шарики любой мальчик хотел бы иметь.
— Да, сэр, конечно.
— Аарон! — одернула его Фейз Линдси. — Перестань докучать преподобному Бертону!
— Он не докучает, отнюдь нет. Спасибо, Аарон, возьми.
Гость вернул кувшин с шариками и поднял бородатый подбородок, чтобы взглянуть на старшую дочь, которая помогала матери готовить кукурузные лепешки, печеные яблоки и — ради такого случая, — кусок ветчины.
Ей было шестнадцать лет. Овальное личико с широкими скулами, светлые, как у матери и сестры, волосы, и глаза — темно-карие, как у отца. Прервав работу, она посмотрела в упор на преподобного Бертона, потом зачерпнула фасоли и положила в миску.
— Ты тоже хочешь мне что-то показать, Ларк? — поощрительно проговорил гость.
— Нет, сэр, — ответила девушка твердо. — Я хотела бы кое-что у вас спросить.
Сидящий напротив священника ее отец — жилистый мужчина лет под сорок, одетый в синюю рубашку и коричневые панталоны, с морщинистым лицом, обсыпанным веснушками от солнца, почти лысый, если не считать коротко подстриженных рыжеватых волос на висках, — метнул на нее быстрый взгляд, приподняв брови.
— Ну спроси, конечно, — ответил проповедник благосклонным голосом.
— Отчего у вас такие ногти?
— Ларк! — Питер нахмурился, и морщины на его лице залегли глубокими ущельями. Фейз сурово посмотрела на дочь, приподняв густые брови.
— Ничего, ничего. Самый обыкновенный вопрос. — Преподобный Бертон поднял руки, развел пальцы. — Не слишком приятное зрелище? Понимаю. Самому жаль, что не мог держать ногти в порядке, как положено джентльмену, но среди индейцев это трудно. Странствия среди них не включают еженедельное применение ножниц. У вас, я полагаю, найдется пара, которой я потом смогу воспользоваться?
— Да, конечно, — ответил Питер. — Ларк, что это на тебя нашло?
Она чуть не сказала вслух: «Не нравится мне этот человек», — но промолчала. Даже подумать такое о священнике, слуге Божьем, было достаточно, чтобы краска побежала по щекам и взор потупился к половицам. Она стала накладывать бобы в миску, плечи ссутулились под тяжестью мысли, не дающей ей покоя: «Он слишком долго на меня смотрит».
— Я проголодался, — заявил проповедник, ни к кому конкретно не обращаясь. — Просто как волк, было бы правильнее сказать.
— Сию секунду, — заверила его Фейз. — Робин, будь добра, выложи лепешки на блюдо.
— Сейчас, мамочка.
— Достань хорошие салфетки, Аарон.
— Уже достаю, мама. — Он поставил кувшинчик с оцененными шариками на стол и направился к буфету.
Ларк Линдси покосилась на преподобного Бертона и отвела взгляд. Он все еще наблюдал за ней синими, цвета воды глазами. Воды Христовой, как могли бы сказать ее мать или отец. Но ей почему-то вспоминалась замерзшая вода, как зимний пруд, из которого не напьешься.
Ларк закончила накладывать бобы, поставила миску на стол перед отцом, потом мать попросила ее налить проповеднику еще сидра из кувшина, и она занялась этим.
Он пришел где-то час назад. Ларк, ее отец и брат работали в саду за сараем, заполняя корзинки дарами Божьими, когда Аарон сказал:
— Папа, там на дороге человек, идет в нашу сторону.
Гости здесь бывали редко. Ближайший священник жил в деревне Колдерс-Кроссинг, до которой восемь миль к югу. Гость — радостное событие, и Ларк знала, что отец это воспримет как знак милости Господней, о которой он часто рассуждал. Пусть земля сурова и жизнь — испытание, говорил Питер Линдси, но в этой стране все, что нужно сделать — это тянуться к Господу, и тогда все воспрянет. Ларк это понимала как иносказание: будешь работать усердно, и Господь вознаградит тебя. Но иногда получалось не совсем так: она помнила годы, когда работали до седьмого пота, а посевы никли и жухли, и всей наградой свыше были только высохшие яблоки с верхних ветвей.
Она подлила преподобному сидра. Тот слегка шевельнул ногой. Рядом с ним на полу лежал его мешок. Там у меня Библия, сказал он. Люблю, чтобы она была под рукой, если вдруг появится грешник.
Питер и Фейз Линдси рассмеялись — вежливо, зная, что не все проповедники одобряют смех, — а Аарон и Робин улыбнулись, услышав, что родители смеются, но Ларк посмотрела преподобному Бертону в лицо и удивилась, отчего оно так исцарапано, будто он продирался сквозь чашу.
— Мама, мама, посмотри, ничего, что так? — позвала Робин, дергая мать за передник — новый, синий с желтой оторочкой, вместо старого прожженного, который мама надевала обычно. Робин показывала на раскрошенную лепешку, развалившуюся при попытке переложить со сковороды на блюдо, но Фейз ее успокоила, что все хорошо.
Прибывший проповедник с удобством устроился в кухне и рассказал историю своей жизни: как он вырос сыном викария в Манчестере, как уже в солидном возрасте переплыл Атлантику, дав отцу обет нести спасение индейцам. Сейчас он возвращается от дикарей, где провел много месяцев, неся свет Господень языческим сердцам, но как же он тоскует по Манчестеру! Англия зовет его домой, сказал он. Новое место служения ждет его, и новая паства, которую следует окормлять.
— Мы счастливы принять вас после странствий столь долгих и дальних, — сказал Питер.
Аарон подал к столу хорошие салфетки.
— Да, долгих и дальних. И я рад найти место, где отдохнуть. Боюсь, что натер себе волдыри на ногах, ботинки эти чуть-чуть мне малы. Я вижу, у вас есть такие очень симпатичные ботинки. С виду весьма уютные.
— Да, сэр, вполне. Думаю, сильно разбиты.
— Гм, — отозвался проповедник, делая глоток.
Кухню заполнил запах копченой свинины: Фейз всегда давала шкурке обуглиться до того, как снять мясо с огня. Бертон опустил чашку и держал ее в ладонях — Ларк не смогла не бросить еще один взгляд на длинные зазубренные ногти. Гость отмыл лицо и руки в кухонном ведре, и ногти отскреб щеткой, но запах от него был такой, будто он странствовал далеко и долго и ни разу не мылся. Конечно, если человек Божий нес слово Господне индейцам, откуда у него возможность встретиться с мылом? Просто мерзко так думать, мерзко как грех — бросить тень на такой яркий, такой солнечный день, как сегодня.
Но она ничего не могла поделать и думала, что потом — когда преподобный Бертон уйдет, — надо будет исповедаться в грехе осуждения или в грехе гордыни, или в чем там еще. И дело было не только в этих выщербленных ногтях, напоминавших звериные лапы, а в этой странной многоцветной бороде — светло-каштановой, огненно-рыжей, темно-каштановой, седой, и с клоком угольно-черных волос поперек подбородка. Да очистит Господь ее душу от подобных греховных мыслей, но такая борода могла бы отрасти у Сатаны. Как раз подходящее украшение для дьявола.
— Скажи мне, Питер, — заговорил священник, когда Фейз и Робин стали подавать тарелки на стол. — Я прошел мимо нескольких домов, которые показались мне покинутыми. Есть ли тут люди поблизости?
— У моего брата была там ферма. Когда в девяносто девятом у него умерла жена, упокой Господь ее душу, он взял детей и переехал в Филадельфию. Есть тут дома и постарше, они были пустыми, когда мы сюда приехали. Поселки, знаете ли, возникают и исчезают, исчезают и возникают снова. Но что точно — что земля здесь хорошая. И я надеюсь, что милостью Божией мы недолго будем в этой долине одни. Но пока что ближайшие люди только в Колдерс-Кроссинге, сэр. Миль восемь от нас. Дорога по холмам, но неплохая.
— Я так полагаю, что дорога эта где-то выходит на Филадельфийский большак?
— Да, сэр. Через несколько миль после перевала.
— А до Филадельфии миль двадцать?
— Почти двадцать пять, сэр. Аарон, принеси еще стул. Фейз, вы с Робин сядете на этой стороне, а рядом с Ларк сядет Аарон.
— Филадельфия — цель моего пути. А оттуда я поплыву в Англию, — сказал проповедник. Фейз поставила блюдо с ветчиной на середину стола, а рядом — нож с роговой ручкой, острый, чтобы прорезать горелую корку. — И еще одно, если позволите. Там, у вас в сарае. Найдется ли у вас лошадь, на которой я бы доехал до Колдерс-Кроссинга? Как я уже сказал, эти ботинки…
— Преподобный, у нас есть фургон! — ответила Фейз, ставя на стол миску печеных яблок и садясь рядом с Робин. — Для нас честью будет запрячь лошадей и довезти вас туда.
— Восхитительно, — сказал Бертон. — Вот истинный ответ на молитвы усталого путника.
Вся еда стояла на столе. Аарон принес еще стул и поставил слева от Ларк, которая села рядом с отцом и глядела за спину проповеднику, туда, где на одном крюке висела его треуголка, а на другом длинный черный сюртук. Он пришел в этом сюртуке, который казался ему маловат, набросив его себе на спину как плащ. Его одежда, тускло-серая, выглядела так, будто он ее носил, не снимая, бог весть сколько времени. Но — да, месяцы вдали от цивилизации, с племенами язычников.
— Преподобный! — обратилась к нему Фейз. Синие глаза ее сверкали, свет из окна играл на волосах. — Благословите трапезу?
— Разумеется! Закроем же глаза и преклоним головы. Я только возьму то, что нужно, одну секунду.
Ларк услышала, как преподобный открывает мешок. Библию достает, подумала она. Он увидел приближение грешника?
Послышался сухой щелчок. Ларк открыла глаза, подняла голову и увидела, что преподобный Бертон жмет на спусковой крючок кремневого пистолета, направленного в голову ее отца.
Брызнули искры, бухнул клуб дыма, треснуло так, что задрожали залитые солнцем оконные стекла, и во лбу Питера Линдси появилась черная дырочка, почти точно между глаз, когда он посмотрел вверх — в ответ на какое-то внутреннее предупреждение, которое требовало более быстрой реакции, чем ожидание благословения священника.
Ларк услышала собственный крик, но это был даже не столько крик, сколько жалкое блеяние.
Отец опрокинулся в кресле назад, что-то темное закапало на сосновый пол. Взлетела вверх рука со скрюченными пальцами.
Преподобный Бертон отложил дымящийся пистолет и взял со стола нож с роговой ручкой.
Встал, уронив стул у себя за спиной, схватил Аарона сзади за шею — мальчик смотрел на него со смесью удивления и непонимания, открыв рот, и глаза его уже помутнели — как глаза маленькой зверушки, увидевшей хищника. Преподобный Бертон вогнал ему лезвие в ямку на горле до упора — и выпустил ручку. Аарон соскользнул со стула бескостным булькающим мешком.
Взгляд преподобного переместился на ту сторону стола. Твердый и ледяной, он остановился на Фейз Линдси, и та испустила звук, как от удара в живот. Глаза у нее сразу запали и покраснели, за секунды она постарела на двадцать лет. Попыталась встать, ударилась о стол и опрокинула кувшин с шариками сына — они раскатилась по столу среди тарелок, чашек и мисок. Потом у нее подкосились ноги, она покачнулась, ударилась о стену и сползла по ней, жалобно скуля.
— Мама! — вскрикнула Робин, побелев как мука. Она тоже попыталась встать и уже поднялась на ноги, когда рука преподобного схватила ее за голову.
Толи он собирался сломать девочке шею последующим резким движением, то ли метнул ее туда, куда хотел, чтобы она упала, Ларк не поняла. Голова у нее пульсировала от страшного внутреннего давления, глаза вылезали из орбит. Кухня, воздух, мир вокруг превратился в дрожащие алые полосы. Она завыла грудным голосом — «не-не-не-е-е!» — и смотрела, парализованная страхом, как преподобный швырнул Робин на печь, бросился за ней и схватил чугунную сковородку с тагана.
Робин стояла на коленях и тихо всхлипывала, когда он обрушил сковороду ей на голову. Плач прервался, как только она упала, подбородок ударился об пол, волосы накрыли лицо. Поразительно, но она снова попыталась подняться. Проповедник смотрел на нее с изумлением, будто стал свидетелем воскресения. Он снова ударил ее сковородой — звук был странной смесью церковного колокола и треском разбитого глиняного кувшина. Девочка упала головой в камин, зарывшись лицом в белый пепел. Преподобный отбросил сковородку, и Ларк в полубезумии, с гаснущим под грудой ужасов разумом увидела, как разгорелись угли, как вспыхнули и задымились кудри сестренки.
И тишина. Страшная, невыносимая тишина, пока не вернулось дыхание к Фейз Линдси, и она заорала, не закрывая рта. Слезы брызнули из глаз, окрашенные кровью разорванных тканей.
Преподобный Бертон стоял и смотрел на мертвую девочку. Он сделал глубокий вдох и выдох, будто сам хотел прояснить свое сознание и зрение. Или, подумала Ларк, он себе шею потянул, убивая ее сестру. Она попыталась заговорить, вскрикнуть, завопить или выплюнуть проклятие, но голос изменил ей, и только хрип сотряс заряженный гневом воздух.
— Тихо, — сказал преподобный Фейз. И снова повторил: — Тихо!
Она не послушалась — или не смогла. Преподобный Бертон вернулся к столу, сгреб в горсть кукурузную лепешку и засунул ей в рот так, что она задохнулась и закашлялась. Синие глаза, готовые выскочить из орбит, глядели на него, не мигая, а грудь у Фейз медленно поднималась и опускалась.
— Так-то лучше.
Он медленно повернул голову. Отыскал взглядом Ларк, к которой вернулся голос — прерывистым стоном. Обеими руками она держалась за стул рядом с собой, будто его дубовые ножки были стенами мощной крепости.
Бертон потер лоб рукой.
— Не думай обо мне плохо, — сказал он.
Подошел к телу Аарона, наступил ботинком на грудь, вытащил нож. Обтер его, взяв для этого хорошую салфетку. Поднял упавший стул, сел на свое место во главе стола, отрезал ломоть ветчины, зачерпнул себе на тарелку печеных яблок и фасоли и начал есть.
Фейз молчала, продолжая глазеть — теперь просто в стену перед собой. Ларк вцепилась в стул, пальцы побелели. Она не шевелилась. Сумасшедшая мысль: если она застынет, он не увидит ее и забудет, что она вообще здесь есть.
Он прожевал кусок ветчины, облизал пальцы.
— Тебя когда-нибудь раздражала муха? — спросил он, разрезая печеное яблоко. От его голоса Ларк вздрогнула, и будто сама сломала собственную невидимость, почувствовала себя слабой и глупой, и не смогла удержаться от слез — пусть и беззвучных. — Одна из этих здоровенных зеленых мух, что жужжат и жужжат над головой, пока не почувствуешь, что не вынесешь, если она проживет еще хоть минуту. Хоть секунду, — поправился он, откусывая ветчину. — Можно предположить, что я планирую эту муху убить. Да, и это так. И если это будет нелегко, я ей еще крылья оборву до того, как раздавить, потому что я не люблю, когда об меня ноги вытирают. Итак… наблюдаем за мухой. Она может быть медленной, может быть быстрой, и даже очень быстрой. Но вскоре ты проследишь ее образ действий. Ибо такой образ присущ всему живому. Проследишь, продумаешь на один шаг вперед — на одно жужжание этой мушки вперед, и вот она. — Он проиллюстрировал свою мысль движением ложки по столу. — Дохлая муха. И с людьми точно так же.
Он потянулся за лепешкой, остановился, взглянув на плачущую Ларк, и продолжал свой одинокий пир.
— Ненавижу мух. Скоро они сюда прилетят. Их ничем не удержишь.
— Вы не… — Ларк не знала, хочет ли она говорить, но заговорила как-то сама. Горло сжималось, слова не шли. — Вы не… не…
— Не преподобный, — подтвердил он, слегка пожав плечами. — Но если бы я пришел к вашей двери и сказал: «Доброе утро, я убийца», что бы мне это дало?
— Не надо… — Сможет ли она когда-нибудь сказать целиком слово? В голове что-то кричало, но сама она могла едва шептать. — Не обязательно… было.
— Хотелось, Ларк. Красивое имя. У меня в детстве под окном на дереве было гнездо жаворонков.
— Вы… вы их… убили?
— Ни в коем случае. Они меня будили по утрам, чтобы я вставал на работу.
И вот пришел вопрос, который она хотела задать, но страшилась.
— Вы… вы нас убьете?
Он доел яблоко и только тогда заговорил:
— Я тебе расскажу, Ларк, что такое могущество. Почти любой тебе скажет, что могущество — это возможность делать что хочешь. Но я скажу так: могущество — это возможность делать все, что хочешь, и чтобы никто не мог тебе помешать. Ух ты! — Фейз вырвало, при этом вылетела лепешка, затыкавшая ей рот. — Кажется, приходит в себя.
Фейз попыталась встать. Лицо побледнело и как-то расклеилось, рот перекосило в сторону, глаза ввалились, будто их вдавили чьи-то злобные пальцы. На щеках блестели слезы. Губы шевелились, но ни звука не вылетало.
Ларк подумала, что измученные глаза матери снова увидели трупы, и снова все случившееся заклубилось в мозгу, как пороховой дым, еще висящий под потолком. Фейз рухнула на пол и зарыдала, словно насмерть обиженный ребенок.
Непреподобный продолжал есть. Отрезал себе еще кусок ветчины и прикусил зубами.
— Мы ничего… ничего… — Ларк испугалась, что сейчас стошнит и ее, потому что ноздрей достиг запах крови и сожженных волос. — Ничего вам не сделали.
— А это имеет какое-то значение? — спросил он с набитым ртом.
Не услышав ответа, дожевал и снова зачерпнул из тарелки.
Ларк протерла глаза. Она дрожала, слезы текли по лицу. Ей страшно было встать — давила уверенность, что он тут же набросится на нее с ножом или еще чем-нибудь. Мать рыдала, и Ларк вспомнила, что так рыдала Робин, когда прошлым летом умер пятнистый щенок по кличке Дотти.
Она вдруг почувствовала, что губа у нее задирается вверх, ярость охватывает сердце и вселяет в душу храбрость, и пусть она знала, что сказанное означает ее смерть, все равно она произнесла:
— Господь покарает вас!
Он доел ломоть ветчины, допил сидр, поставил локти на стол и переплел мерзкие пальцы убийцы.
— Правда? Ой, хотелось бы видеть. Вот послушай — слышишь что-нибудь, кроме того, как плачет твоя мать? Слушай, слушай внимательно… и что ты слышишь?
Ларк молчала.
— Ничего, кроме моего голоса. И никого тут — кроме меня. — Он поднял руки к дыму под потолком. — И где же молния? Где ангел с огненным мечом? Зови их сюда, я жду. — Он помолчал, слегка улыбаясь, потом опустил руки. — Нет, Ларк. Сегодня их тут не будет. — Рассмотрел ногти на правой руке, поскреб подбородок. — А ты сейчас встанешь и разденешься.
Ларк не шевельнулась. Снова и снова повторялись у нее в голове его слова.
Он взял нож. Блеснул зайчик у него на лице, на стенах.
— Я позволю себе спросить тебя: без какого уха твоя матушка сможет обойтись? — Из крепко сжатых губ девушки не донеслось ни звука. — Вообще-то, конечно, без любого. От уха только дырка и нужна. А вот пальцы — это совсем другой коленкор.
— Подождите… пожалуйста! — сказала Ларк, но знала, что ждать он не станет. Человек, убивший только что троих, ждать не будет, и она встала на подкашивающиеся ноги, и когда начала раздеваться, пыталась найти место где-то в мозгу, куда спрятаться, маленькое-маленькое, только бы туда втиснуться.
— Покажи, где ты спишь.
Он стоял рядом с ней, поблескивая ножом, рука с изуродованными ногтями бродила по ее веснушчатым плечам, по горлу, между грудей.
В комнате, общей у нее и у сестры, Ларк смотрела на потолок, а этот человек навалился на нее. Не издавая ни звука, не пытаясь ее поцеловать. Все у него было шершавое — руки, тело, тот кусок, что бил в нее изнутри. Нож лежал на столике рядом, и она знала, что если потянется за ним, человек ее убьет, и он так искушен в убийстве, что сделает это, даже если она только подумает потянуться за ножом, и потому она затаилась в том уголке в мозгу, далеко-далеко, и это была память о том, как мама держала ее за руку и они вместе исполняли ритуал отхода ко сну:
«Веришь ли ты в Бога?»
«Да, мама».
«Веришь ли ты, что мы не должны страшиться тьмы, ибо Он освещает нам путь?»
«Да, мама».
«Веришь ли ты в обетование Царствия Небесного?»
«Да, мама».
«И я верю. Теперь спи, детка».
Человек сверху затих. Он кончил свое дело молча, глубоким внутренним ударом, от которого едва не рухнула ее решимость не поддаваться боли. Слезы текли у нее по щекам, губу она прикусила, но не стала для него петь.
— Мама?
Голос ребенка, но не Робин.
Рука человека потянулась к ножу. Он слез с Ларк. Она подняла голову — заныли окостеневшие мышцы шеи — и увидела стоящую в дверях мать.
Фейз держалась обеими руками за низ живота. Лицо ее наполовину было в тени, на другой половине блестел пот.
— Мама? — сказал детский испуганный голос. — Мама, мне надо полить цветочки!
Так всегда говорила Робин. И Ларк знала, что так в раннем детстве обращалась ее мать к бабушке.
— Мамочка, быстрее! — взмолился ребенок в дверях.
Ларк услышала, как смеется этот человек — будто медленный звук молотка, заколачивающего гвозди в гроб, будто гулкий кашель щенка, которого душат глисты. Она едва не повернулась и не ударила его — едва. Но успела смирить ярость, решив, что постарается как можно дольше сохранить жизнь себе и матери.
— Впервые вижу вот такое, — сказал он. — Всенепременно посади ее на горшок!
Фейз дала себя отвести. Отвести, посадить, вытереть. Ларк поняла, что запавшие тускло-синие глаза матери теперь видят только то, что она хочет ими видеть, и если это сцены почти тридцатилетней давности на английской ферме, то так тому и быть. Фейз никак не реагировала на присутствие этого человека, даже когда Ларк снова оделась, и он велел ей принести котелок воды и пару ножниц, потому что хочет побриться. Даже когда он сделал последнее движение бритвой, и от дьявольской бороды не осталось и следа, и он надел пару чулок ее отца, его коричневые панталоны, серую рубашку и бежевый сюртук с залатанными локтями. Когда ботинки были сняты с трупа и оказались на ногах этого человека, Фейз спросила у Ларк, поедут ли они сегодня в город к какой-то миссис Джейнпенни.
— Ты же помнишь, мама! — сказала Фейз, обходя кровь и тела в кухне, как проходит дитя через погибающий от вредителей сад. — За кружевами!
Человек уже надел свою треуголку и взял мешок с пистолетом. Отгоняя рукой мух — слетевшихся, как он и предсказывал, — он велел:
— Пойдем в сарай, поможешь мне лошадей запрячь.
Припекало полуденное солнце, но воздух был прохладен. Только ниточки облаков висели в небе.
В сарае Ларк пошла снимать упряжь с крюка, Фейз села на землю снаружи и принялась играть с палочками. Человек вывел одну лошадь из стойла и стал надевать на нее упряжь, когда Фейз сказала оживленно:
— Мамочка, кто-то к нам идет!
Тут же человек приказал:
— Заведи ее в сарай. Быстро!
— Мама! — обратилась к ней Ларк, но женщина смотрела на нее, не понимая. — Фейз, — поправилась она, чувствуя во рту горечь золы. — Быстро заходи сюда!
Мама, как послушное дитя, встала и вошла в сарай. Человек бросился к дырке от сучка на той стороне, где дорога, выглянул, развернулся к мешку, вытащил подзорную трубу, раздвинул ее на всю длину и приложил к отверстию. Ларк поняла, что приближающийся гость еще далеко. Было тихо, только Фейз, держа Ларк за руку, ковыряла солому носком ботинка.
— Потрясающе! — хмыкнул человек с подзорной трубой. — Еще и индейца-проводника себе нашел.
Он опустил трубу, закрыл ее и повернулся к мешку. Постоял, потирая голый подбородок, глядя холодными глазами то на женщину, то на девушку, то на фургон. Потом подошел к стоящему у стены топору, взял его в руки — и у Ларк пресеклось дыхание.
Человек перерубил у одного колеса две спицы, потом быстрыми и мощными ударами стал разбивать колесо, пока не превратил его в щепы. Фургон осел.
Человек отбросил топор, полез в мешок, достал оттуда какие-то два предмета и протянул их Ларк.
— Вот, возьми, — сказал он. С некоторым нетерпением.
Ларк взяла золотые монеты, и как только Фейз их увидела, тут же потянулась к ним с восхищенным курлыканьем.
— Этого молодого человека зовут Мэтью Корбетт, — сказал человек, и Ларк заметила у него на выбритой губе бисеринки пота. — Ты ему это отдашь. И скажи ему, что мы квиты — во всяком случае, по-моему. Скажи, чтобы возвращался домой. — Он шагнул к задней стене сарая, выбил ногами несколько досок, чтобы можно было выйти в сад за сараем. — Но скажи ему, — добавил он, проделав себе выход, — что если ищет смерти, я ему охотно ее подарю.
Он взял в руку треуголку и нагнулся.
— Вы не… вы не убьете нас? — спросила Ларк. Мать играла монетками, зажав их между ладонями.
Человек остановился и посмотрел на нее с легкой улыбкой, в которой равно смешались презрение и издевка, а жалости не было даже с мушиный хвост.
— Милая моя Ларк, — ответил он, — я вас уже убил.
С этими словами он протиснулся плечами в отверстие и скрылся.

Часть четвертая
В КРАЮ ГРЕМУЧИХ ЗМЕЙ

Глава двадцать первая

Выслушав рассказ Ларк, Мэтью еще раз зашел в залитую кровью кухню — не для того, чтобы снова испытать крепость своего желудка, а чтобы убедиться: это мерзкое, невозможное зрелище — необратимая правда.
Сцена бойни осталась прежней. Рука Мэтью опять взметнулась ко рту, но чисто рефлекторно: он не отдал ни завтрака из корней рогоза, ни обеда из вяленого мяса и горсти ягод. То ли он закалился, то ли еда стала слишком драгоценной, чтобы зря ее выбрасывать. Скорее последнее, подумал Мэтью, потому что не хотелось ему быть настолько закаленным, чтобы смотреть на такое без тошноты.
Он обошел кругом кухню, стараясь не наступать на кровь, а рядом с Питером Линдси — на мозги, выбитые из затылка. Он высматривал подробности, а солнце из окна освещало запекшуюся кровь и деловито жужжащих и снующих в воздухе мух.
На трупе мужчины нет ботинок. Старые ботинки, снятые вчера с преподобного Бертона, лежали на полу. Неужто Слотер не мог просто попросить эту вшивую пару ботинок? Да будь он проклят, этот человек!
Спокойнее, спокойнее, сказал он себе. Смысла нет выходить из себя.
Мэтью малость трясло, взять себя в руки потребовало усилий. Слотер не был бы Слотером, если бы просил то, что хочет. У Слотера способ другой — убить и взять, в любой последовательности. Как бы бессмысленно это ни казалось Мэтью, но для убийцы в этом смысл, очевидно, был. Или нет? Мэтью подумал, что Слотер — это другая порода. Человек, которому поперек горла, если кто-то рядом с ним дышит, который ненавидит людей так, что тень их не выносит. Но убивать детей…
Мэтью взял со стола шарик зеленого стекла. Нет, не совсем зеленый — есть в нем внутри голубой завиток. Шарик красивый, полированный, гладкий. Мэтью подумал, что надо будет взять пару-тройку таких шариков, перебирать пальцами, чтобы напоминать себе: помимо мерзости и зла, случившихся здесь, в мире еще остается красота. Но нет, не будет он грабить мертвых, и вообще шарики — это для мальчиков. А он уже взрослый. И сейчас взрослеет с каждой минутой.
Положив шарик на место, Мэтью посмотрел на стол. Грейтхауз, может, и поел бы, выбросив из памяти трупы, но Мэтью лучше еще неделю будет есть корни рогоза и вяленое мясо, чем тронет этот оскверненный стол.
«А может, — подумал он, — просто я еще недостаточно проголодался».
Его внимание привлек стоящий на столе горшок с мыльной водой — там плавали волосы разных цветов. Слотер доставил себе наслаждение бритья — еще один шаг к тому, чтобы представиться графом, герцогом или маркизом, чтобы вернее перерезать горло какой-нибудь богатой вдове и выбросить ее в могилу для нищих.
Будь он проклят.
В комнату вошел Прохожий По Двум Мирам. Он тоже вошел второй раз. Лицо его было бесстрастно, глаза смотрели только на Мэтью. Но выглядел он усталым и измотанным, и даже перья повисли, как лепестки увядающего цветка.
— Слотер ушел вверх по холму, — доложил он. — Я видел, как он движется среди валунов. Скрылся в лесу прежде, чем я успел натянуть лук.
Мэтью кивнул, зная, что Прохожий выбрал лучшую часть доблести — и проявил здравый смысл, — решив не продолжать погоню, когда ему спину не прикрывает пистолет.
— Там чаща слишком густа, — сказал Прохожий. — Очень много места для засады.
— Он будет идти. — Мэтью открыл ладонь и посмотрел на две золотые монеты, полученные от Ларк. Обе пятигинеевые — такие, как он взял из шкатулки в доме Чепела. Какому-то процветающему путешественнику или купцу плохо пришлось на Филадельфийском большаке. — Интересно, он в самом деле думает, что я отступлюсь?
Прохожий отвел взгляд от Мэтью и посмотрел из-под припухших век на мертвого мужчину и двоих детей.
— А ты отступишься?
Мэтью заметил на полу заляпанную кровью подушечку рядом со стулом. Там была вышита малиновка на ветке.
— Не понимаю я вашего Бога, — сказал Прохожий безразлично. — Наши духи создали твердь и небеса и все, что есть мы, но никогда не обещали присматривать за каждым птенчиком. Я думал, у вашего Бога больше… — он поискал слово, — сострадания.
Мэтью не знал, что на это ответить. Дождь равно поливает праведных и грешников, подумал он. В Библии — да, намного больше стихов и поучений о несчастьях и преждевременной смерти. Но как может Бог не видеть вот такого? Вопрос очень просил ответа. Нет, не просил — умолял, криком кричал, требовал. Но ответа не было. Мэтью положил две монетки в жилетный карман с другими украшениями и вышел из кухни, пока темное отчаяние не подкосило ему колени.
Прохожий вышел за ним. Девушка и ее мать сидели в тени ярко-желтого вяза. Девушка крепко прижалась спиной к стволу, глядя прямо перед собой, а мать лепетала что-то детское и играла с подолом дочкиного синего платья.
Фейз посмотрела на подходившего Мэтью:
— Вы — мистер Шейн?
Голос был высокий, как у ребенка. Не взрослой женщины, а семилетней девочки, подумал Мэтью. Когда слышишь его из глотки женщины за тридцать, это ненормально — но Мэтью уже увидел пустоту в ее глазах, следы пожара, выжегшего ее разум, и подумал, что она готовый пациент для вестервикских докторов.
— Нет, — ответил Мэтью. Ларк уже назвала ему имя свое и матери и имена убитых. Девушка вышла из сарая как лунатик, с совершенно пустым лицом, залитым слезами. Губы у нее были мрачно сжаты. Она открыла ладонь и показала две золотые монеты.
«Он сказал, что вы с ним в расчете — так он считает».
Она сказала это Мэтью, глаза у нее закатилась, колени подкосились, и Мэтью едва успел ее подхватить, не дав упасть. И тут из сарая показалась растрепанная женщина в синем переднике с желтой оторочкой. Она плакала и звала маму.
Мэтью понимал, что там плохо будет — в доме.
Он опустил Ларк на землю, прислонив к дереву, потом вместе с Прохожим вошел — и увидел последствия посещения мистера Слотера. Оба они не задержались там ни на секунду — в залитой солнцем кухне, где на столе стояло столько еды. Очевидно, только один человек встал из-за этого стола сытым.
Ушел, сказала Ларк, когда к ней вернулся дар речи. Не больше десяти минут назад. Через заднюю стенку сарая.
Прохожий велел Мэтью оставаться на месте, объяснил, что глупостей делать не будет, а только найдет след Слотера в яблоневом саду, после чего осторожной трусцой побежал вперед. Мэтью сел рядом с Ларк и выслушал ее рассказ, когда она смогла говорить. Фейз Линдси несколько раз спросила его, не мистер Шейн ли он, и один раз — придет ли Рут с ней играть.
Мэтью вернулся в дом, когда Ларк закончила рассказ и заплакала, закрыв лицо ладонями, — сначала тихо, будто боялась выпустить что-то такое, что было внутри, но вдруг и страшно сломалась. Сперва это был вой, такой, что Слотер должен был услышать, поднимаясь через густой лес. Потом она стала всхлипывать, дрожа, и Фейз потерлась о ее плечо, говоря детским голосом:
— Мама, не надо, не плачь! Мы завтра за кружевами поедем.
Ларк подняла искаженное мукой лицо и посмотрела на мать, а та говорила радостно:
— Для кукол, мама! Чтобы платья им шить!
Вот тогда Мэтью и вошел в дом второй раз, предпочтя молчаливое общество мертвецов мукам живых.
— А зачем ты так одет? — спросила Фейз у индейца, когда он подошел к Мэтью.
Ларк моргнула и оглянулась, будто пытаясь определить, кто же это говорит.
— Я из племени сенека, — ответил Прохожий. Женщина явно озадачилась, потому что нахмурилась и покачала головой. Потом вернулась к своему занятию — стала гладить, гладить, гладить подол платья Ларк.
Мэтью присел рядом с девушкой:
— Этого человека зовут Тиранус Слотер. Он… — Она и так знала, что он убийца, так что это можно было опустить, — …беглый каторжник. Прохожий По Двум Мирам помогает мне его выследить. Я его отвезу в Нью-Йоркскую тюрьму.
Она скривилась в горькой усмешке:
— Отвезете, как же!
— У меня с собой пистолет, у Прохожего лук и стрелы. Мы его в конце концов поймаем.
— В конце концов. И сколько же это будет?
— Сколько понадобится.
— Он сказал… что направляется в Филадельфию. Мы ему рассказали о Колдерз-Кроссинге, это несколько миль от большой дороги. — Она вдруг задохнулась, пораженная. Глаза снова наполнились слезами. — Зачем ему надо было их убивать? Зачем?
— Тише, мамочка, не надо плакать, — встревожилась Фейз.
— Мэтью! — Прохожий встал над ним. — Нельзя терять время, дневной свет уходит. Если двинемся сейчас, можем настигнуть его до темноты.
— Сейчас? — Ларк широко раскрыла покрасневшие глаза. — Вы же не можете нас так бросить? Вот с ними… вот здесь…
— Времени нет хоронить.
Это была констатация факта, сделанная с индейской грубой прямотой.
— До Колдерз-Кроссинга восемь миль. Я не могу идти с… с матерью, пока она вот такая. Одна — не могу. А если он выйдет из лесу, когда мы будем на дороге? Если он нас там поймает…
Она не договорила.
Вот почему Слотер разломал колесо фургона. Он увидел Мэтью из сарая. Ларк с матерью могли бы на фургоне добраться в город, но Слотер хотел задержать преследователей — на случай, если подкуп не сработает. И теперь у Мэтью с Прохожим обуза в виде шестнадцатилетней девушки в полном отчаянии и женщины с разумом семилетнего ребенка.
— Ты забавный, — сказала Фейз индейцу.
Он не отреагировал.
— Либо здесь торчать, либо идти. Время выбрасываем псу под хвост.
— Говоришь, как мистер Оксли, — спокойно ответил Мэтью.
Прохожий повернулся с холодной яростью на лице — вряд ли заметной, впрочем, кому-либо, кроме Мэтью.
— Ты видел в кухне то, что видел там я? — спросил он. — Почерк монстра? Если хочешь, чтобы он сбежал, продолжай стоять в тенечке. Идем мы или нет? — В раздражении, что Мэтью не ответил немедленно, он обратился к Ларк: — Седла для лошадей есть?
— Нет. Их либо в плуг запрягают, либо в фургон.
Прохожий что-то сказал на своем языке. Судя по интонации, англичанин не мог бы выругаться красноречивее.
Мэтью принял решение.
— Есть третья возможность. Они идут с нами.
— Ты сумасшедший, — ответил Прохожий в своей спокойной, но уничтожающей манере. — Лес у вершины этого холма гуще, чем тот, где мы утром шли. Мы будем ползти как улитки!
— Главное — будем двигаться.
— Ага, со скоростью девчонки и… другой девчонки. Мэтью, их нельзя туда вести! Одна подвернутая нога — и все!
— Слотеру тоже нелегко придется. Он будет двигаться быстрее нас, но след-то он оставит? — Мэтью поднял руку в кожаной повязке, сразу гася попытку Прохожего возразить. — Если он идет не в Колдерз-Кроссинг, значит, идет к большаку. Надеется там доехать, наверное. Но если его след ведет в Кроссинг, то там мы их сможем оставить.
Он показал на Ларк и ее мать. Первая слушала с неослабным вниманием, вторая абсолютно не интересовалась.
Прохожий уставился в землю. Через минуту он сухо сказал:
— Им понадобится еда. Кусок ветчины и кукурузные лепешки — вполне годится. Что-то, чтобы это нести. Плащи или одеяло — теплое, но легкое. Фляга для воды. И самые крепкие башмаки, какие найдутся.
Ларк встала, глянула на Мэтью, коротко кивнув в знак благодарности, решительно стиснула зубы и пошла в дом. Тут же ее догнала Фейз.
— Мамочка, мамочка! Ты куда?
— Я зайду туда, — ответила Ларк, остановившись у двери.
— Туда, — повторила женщина.
— Туда, в наш дом. Я должна нам взять вещи в дорогу. Ты понимаешь, мама?
— В наш… дом? — Что-то было зловещее в этом ответе. Фейз не сводила глаз с лица дочери, и Мэтью увидел, как губы женщины пытаются произнести слова. Сперва ничего не получилось, а потом раздался голос средний между женским и детским. — Я… не… твоя… мама.
— Ты, ты. Я Ларк. Ты меня знаешь?
— Ларк, — повторила она, будто впервые услышала это имя.
— Мама, мы должны уйти отсюда. Я войду сейчас в дом. Ты подождешь…
— Не ходи туда, мама! — сказала девочка, цепляясь за руку Ларк. Больно, наверное, потому что Ларк вздрогнула. — Пожалуйста. — Она подалась вперед, широко раскрыв глаза, и прошептала: — Там страшно.
— Мне там тоже страшно. Но надо. — Ларк осторожно высвободила руку. — Фейз! — сказала она. — Подожди здесь, с этими людьми.
— С мистером Шейном и этим забавным дядей?
— Да, с ними. Ты подождешь? — Что-то темное, как тень облака, прошло по ее лицу. — Сделаешь это ради мамочки?
— Да, мама. — Все снова стало хорошо в дальней-дальней и давней-давней стране. Но не совсем все. Она снова потянулась вперед и прошептала: — А у забавного дяди одежды слишком мало.
Ларк вошла в дом. Фейз подошла к Мэтью и Прохожему — не слишком близко — и снова села на землю.
Обернувшись к Прохожему, Мэтью увидел, что глаза индейца буравят его как сверла. Прохожий резко отвернулся и зашагал в направлении сада.
Не прошло и трех минут, как снова появилась Ларк, с пепельным лицом, безмолвная, она несла в руках темно-коричневый плащ, второй — серый, как утренний туман, на плече у нее была холщовая сумка, вышитая красными и желтыми цветами. Туфли она не переодела, потому что они были достаточно крепкими, зато принесла для матери кожаную пару вместо тех матерчатых, что были на ней. Ларк поставила туфли прямо на ноги матери, и Фейз, снимая с себя тапочки, вроде бы не заметила на них кровавых пятен. Ларк надела темно-коричневый плащ на плечи Фейз, застегнула у горла и встала вместе с матерью.
— Куда мы идем? — спросила Фейз, когда Ларк взяла ее за руку.
— К миссис Джейнпенни, — был ответ. — Я думаю, что мы эти кружева купим.
— А папа пойдет?
— Нет, мы с ним увидимся позже.
Ответ вроде бы удовлетворил Фейз. Но когда Мэтью, Ларк и Фейз вышли за дом к Прохожему и направились через сад к каменистому подъему, женщина резко остановилась, оглянулась. Мэтью тоже остановился. Ларк потянула мать за руку и твердо сказала: — Пойдем. Нам еще далеко.
— Это не та дорога. Не к миссис Джейнпенни. Я не знаю, где… где я. — И снова голос задрожал между зрелостью и детством, между неведением и мукой.
Ясные слезы покатились по ее щекам.
— Ты со мной, моя милая, — ответила Ларк. Мэтью подумал, что нужна крепкая душа, чтобы сохранить ровный голос, не выдать себя дрожью, потому что девушка не могла не знать, что это еще не худшее. А худшее будет тогда, когда мать начнет — если начнет — приходить в себя, опомнится от своего защитного сна. — Ты со мной. А остальное все не важно.
— Я… я… я  Фейз Берджесс, — сказала женщина, будто обращаясь к дому. — Фейз Берджесс! — повторила она, задирая подбородок, будто бросая вызов, как мог бы любой ребенок, всем страхам, затаившимся среди стен.
— Мы пойдем к миссис Джейнпенни другой дорогой, — сказала Ларк. — Посмотри на меня! — Женщина отвела глаза от дома — на шее выступили жилы — и послушалась. — Мы пойдем по холму через лес. Ступай осторожно, не спотыкайся. Если надо будет помочь, попроси меня. Но постарайся не отставать, потому что мы сне… то есть спешит мистер Шейн и его друг, и они согласились нас взять с собой. Хорошо?
— По холму? — снова голос Фейз стал совсем детским. — Мамочка, по какому холму?
— Потому, где я тебе помогу подняться, — сказала Ларк.
Фейз кивнула с пустым лицом:
— Хорошо, мама.
Прохожий ушел вперед и ждал, опустившись на колено у подножия холма ярдах в сорока. Склон топорщился крупными валунами и кривыми соснами, а наверху вскипал зеленью, желтизной и багрянцем густой осенний лес. Как правильно сказал Прохожий, много есть места, где поставить западню.
Фейз повернулась спиной к дому, крепко взялась за руку Ларк, и они зашагали вперед, оставляя мертвецов позади.

Глава двадцать вторая

Когда путники выходили к быстрому ручью, в заросли метнулась какая-то тварь приличных размеров. Что бы это ни было, Прохожий лишь метнул в ту сторону лишенный любопытства взгляд, и Мэтью понял, что это не Слотер бросился в бег по кустам.
— Пейте, — сказал Прохожий, будто им нужно было об этом напоминать. Последние две мили оказались выматывающими и тяжелыми, путь шел через переплетения кустов, лиан и колючек, но Мэтью было приятно думать, когда Прохожий показывал на сломанные ветки, следы ботинок и сбитую листву, что Слотер тоже помучился на этой тропе.
Прохожий склонился к ручью, сложил руки чашечкой и предоставил остальным пить кто как хочет. Мэтью вытянулся, приложил губы к холодной воде и стал пить прямо из ручья. Ларк достала из мешка флягу, наполнила и сначала дала утолить жажду Фейз, а потом стала пить сама.
Мэтью сел, вытер рукавом губы и стал смотреть. Индеец зашел в ручей, который был глубиной около фута, и перебрел на другую сторону. Водовороты закручивались возле его ног. Он осмотрел берег, наклонился посмотреть поближе и принялся разглядывать листву впереди.
— Интересно, — сказал Прохожий и встал. — Похоже, Слотер тебе не верит, Мэтью. Не думает, что ты вернешься домой.
— Почему так?
— Он не вышел здесь. Пошел вдоль по ручью. Это значит, он подозревает, что ты не бросишь преследование — с монетами или без них, — и убегает от нас.
— Мамочка! — тихо позвала Фейз. — У меня ножки болят.
— У меня тоже, — ответила Ларк, потрепав мать по плечу. — Придется нам с тобой потерпеть.
Мэтью поднялся, у него тоже болели ноги.
— То есть он ушел от нас? Ты это хочешь сказать?
— Я говорю, что он уходит. То есть пытается уйти. Нам придется идти за ним — по воде.
— А в какую сторону?
Прохожий показал влево, вверх по ручью.
— Люди и животные в равной мере стремятся вверх. Если только Слотер не предусмотрел, что я это учту, тогда… — Он пожал плечами. — Значит, для начала мы пойдем вверх. Если я не найду, где он вышел — а это скорее всего должно быть ближе ста ярдов, — пойдем вниз. Все готовы?
Он подождал, пока Ларк кивнула, повернулся и направился вброд по ручью вверх.
Ларк и Фейз ступали следом. Мэтью замыкал шествие. Таким порядком они шли с самого начала, уже почти три часа. Замыкающим Мэтью поставил Прохожий, чтобы девушка и ее мать не сбились с дороги и чтобы было кому помочь, если кто-то из них упадет. Пока что обе они отлично справлялись с тяжелой дорогой, хотя Прохожий оказался прав: пришлось ползти как улитки. Но если индеец и был недоволен медленным темпом, он этого не выказывал — просто шел вперед, ждал, пока подтянутся остальные, и снова уходил, и снова ждал, и снова, и снова.
Всего через несколько минут в ручье Фейз поскользнулась. Она упала на колени, вскрикнула от боли, и тут же рядом с ней оказался Мэтью, помогающий Ларк ее поднять. Прохожий остановился впереди — пробираться по ручью было действительно трудно из-за сильного течения, — и двинулся вперед, оглядывая правый берег.
— Я коленку ушибла, — сказала Фейз. — Мамочка, я коленку ушибла.
У нее дрожала губа, но она не плакала. Большие девочки не плачут.
— Все будет хорошо. Можешь на меня опереться?
— Спасибо, да.
Ларк опустила голову и крепко зажмурилась.
— Фейз, позволь тебе помочь, — сказал Мэтью и подхватил ее плечом с другой стороны, чтобы Ларк могла сохранить равновесие.
— Спасибо, сэр, — сказала девочка, чьи родители должны были бы очень гордиться ее воспитанностью. — Коленка почти уже не болит. — Она покосилась на него. — Вода только холодная.
— Да, холодная.
— Мистер Шейн?
— Да?
— Как получилось, что вы к нам сегодня пришли? Я думала, вы уехали в Лондон.
— Ты правильно думала. Но я, видишь, теперь здесь.
— Вам понравился Лондон?
— Это очень большой город.
— Я бы хотела когда-нибудь туда поехать. Мама с папой мне сказали, что мы поедем. Вчера только сказали. Мы сидели за столом, и они…
Мэтью почувствовал, как ее вдруг пронзило потрясение. Как ее стала бить дрожь, будто сердце готово разорваться. Она остановилась, застыла неподвижно, а ручей играл ее платьем, украшая его опавшими листьями. Мэтью не хотел смотреть ей в лицо. Он сам напрягся, ему хотелось завопить.
— Фейз! — Это казалось чудом, но голос Ларк был ровен и спокоен, как подводные камни. — Фейз, дорогая, надо идти. Пойдем. — Она посмотрела на Мэтью, потому что Фейз не шелохнулась. — Мистер Шейн, скажите ей, что нам надо идти.
Мэтью самым мягким голосом, на какой только был способен, сказал:
— Ну-ка, слушайся маму, как хорошая девочка!
А Фейз Берджесс была прежде всего хорошей девочкой. Через несколько секунд она к ним вернулась, глубоко вдохнула холодный воздух, потерла шею, подобрала платье и подняла подол — посмотреть на поцарапанную правую коленку. Она ничего не сказала, потому что в глубине затемненного разума Фейз Линдси знала, что есть вещи, которые лучше не говорить, не трогать и не помнить. И медленно пошла вперед между Ларк и Мэтью.
Мэтью увидел, что Прохожий натянул тетиву, наложил стрелу и целится в лес, ступая дальше по ручью. Индеец явно заметил что-то, что ему не понравилось, или подумал, что Слотер может устроить здесь себе стрельбище. «Я в пистолетах разбираюсь, сэр, не хуже чем в бритвах», — говорил Слотер Грейтхаузу. И еще Мэтью вспомнил его слова: «Я знаю, как выглядят капитаны, потому что сам был солдатом».
А значит, Слотер умеет быстро заряжать пистолет. Мэтью слышал от Грейтхауза в процессе обучения, что настоящий мастер может отмерить на глаз порох, засыпать его, вложить пулю с пыжом, взвести курок и выстрелить за пятнадцать секунд. Конечно, чем быстрее выполняется этот процесс, тем больше вероятность ошибки, которая означает осечку или даже взрыв, превращающий и пистолет, и руку в бесполезные лохмотья.
Прохожий шел по ручью, целясь стрелой туда, куда смотрел. Внезапно он опустил лук, выбрался на правый берег и жестом подозвал к себе остальных.
— Он вышел здесь. След очень свежий — час, не больше. — Прохожий показал Мэтью пятачок примятых камышей и среди них — след каблука. Найдя еще два, он добавил: — Идет вон туда, — и показал на юго-восток. — Медленно. Ноги устали, и он слишком много съел. — Индеец встал, вложил стрелу в колчан и лук в чехол. — Как там женщина?
Фейз молчала, хотя губы ее шевелились, будто воспроизводя какой-то детский разговор. Глаза остекленели, лицо казалось бессмысленным. Тело ее было здесь, а разум — где-то очень далеко.
— Идти она может, — ответила Ларк.
Прохожий посмотрел на солнце сквозь деревья.
— Еще часа два светлого времени. Можем прибавить шагу?
Этот вопрос был адресован Мэтью.
— Не думаю, — ответил тот.
— Что ж, ладно. — Не было смысла спорить — что есть, то есть. — С этой минуты будем по возможности молчать. Не надо, чтобы он нас услышал, когда мы приблизимся. Я пойду вперед на некотором расстоянии, но так, чтобы вас видеть. Если вы слишком собьетесь с дороги, я вас поправлю.
И Прохожий рысцой убежал в лес, ловко перепрыгивая узловатые корни и ныряя под низко нависающие сучья.
Мэтью никогда не подряжался быть пионером, но давно понял, что многие вещи в его жизни просто на него обрушиваются, хочет он того или нет. Как идти по следам Прохожего, он понятия не имел. Неровности листьев и примятые стебли индейцу были как открытая книга, но для Мэтью там даже на обложке ничего не было написано. Прохожий скрылся из виду, а лес казался бесконечным и все более темным. Но все равно Мэтью мог поступать лишь как ему было сказано, и он пустился в путь туда, где предполагал след Прохожего. За ним пошла его армия численностью в два человека.
— Здесь осторожнее, — сказал Мэтью как можно тише, чтобы предупредить женщин о неожиданном спуске тропы в ложбину, набитую переплетенными лианами и корнями, откуда тропа тут же выходила наверх. Ларк кивнула, Фейз все еще была не здесь, но держалась за руку Ларк и не мешала себя вести.
— А кто вы? — спросила Ларк, подходя ближе. — Констебль?
— В определенном смысле. Я… я решатель проблем. В Нью-Йорке.
— Каких проблем?
— Вот этого рода, — ответил он, показывая на пучок колючих ветвей, преградивших путь, так что пришлось отклониться в сторону. Они шли молча, как велел Прохожий, но Мэтью почувствовал, что не может не сказать. — Простите меня.
— Вашей вины тут нет. — Она замолчала, и Мэтью подумал, что она, быть может, почувствовала едкую злость, которая вдруг будто сомкнулась у него на горле, как когтистая лапа Слотера. — Или есть?
Мэтью не ответил. Но он знал, что ответить придется в конце концов. Если не здесь, то где-то в другом месте, потому что не мог он себе позволить блуждать на этом бесконечном пути.
— Я виноват в том, что он убежал.
Он чувствовал, что Ларк смотрит на него пристально, и не поднимал головы, делая вид, что высматривает ямы на пути. Ларк ничего больше не сказала. Вскоре то ли он прибавил шагу, то ли она поотстала, но он шел будто совсем один.
Они вышли из лесу на полянку, и Мэтью стало приятно, что чувство направления его не подвело, потому что всего в нескольких ярдах на краю поляны Прохожий, склонившись, внимательно рассматривал землю под дубами. Впереди возвышался еще один холм, этак вдвое повыше того, на который они поднялись после ухода от дома Линдси.
Мэтью, Ларк и Фейз подошли к индейцу. Они уже были почти рядом, когда Мэтью вдруг поймал краем глаза резкий блеск стекла или металла на солнце. Он посмотрел вверх по склону, к вершине, густо заросшей лесом.
— Он там, — шепнул Прохожий, показывая жестом, чтобы не выходили из-под деревьев. — Осматривается в подзорную трубу.
Мэтью прижался к стволу дерева и посмотрел на вершину, но оттуда больше ничего не блеснуло.
— Ты думаешь, он нас видел?
— Не знаю.
Они стали ждать. Слотер мог переместиться на другое место и наблюдать за ними прямо сейчас, или мог одной перебежкой пересечь поляну. Так или этак, но оставаться здесь до бесконечности они не могли.
Примерно через три минуты, в течение которых он и Мэтью высматривали малейшие признаки движения и не увидели никаких, Прохожий поднялся на ноги.
— Заберемся туда как можно быстрее. Поможешь девушке. И если увидишь что-нибудь, кричи.
— Понял.
Прохожий нашел тропу, оставшуюся за Слотером в подлеске, но подъем оказался трудным испытанием. Один раз Фейз чуть не свалилась и была вынуждена сесть, так же бессловесно. Ларк села рядом с нею и гладила ей ноги, пока Фейз снова не смогла встать. Прохожий стоял рядом, пригнувшись к земле и ловя глазом любое движение, готовый выпустить стрелу. У самого Мэтью ноги болели смертельно; на икрах, казалось, мышцы готовы прорвать кожу.
Чуть больше получаса ушло на путь до вершины. Там не оказалось никаких признаков Слотера, если не считать следов ботинок, которые легко нашел Прохожий. Он обнаружил, что Слотер забрался на камни, лег на них и оттуда направлял подзорную трубу.
Недалеко от места, где Слотер смотрел в трубу, лежала на гладком сером валуне среди сосен треуголка Мэтью. Очевидно, Слотер ее бросил, торопясь уйти подальше.
Подойдя к своей шляпе, Мэтью потянулся, чтобы ее поднять.
Лук Прохожего остановил его.
— Подожди, — сказал Прохожий. — Отойди назад.
— А что…
— Отойди, — повторил Прохожий, и на этот раз Мэтью послушался.
Индеец концом лука приподнял шляпу. Свернувшаяся под ней клубком змея угрожающе затрещала, блеснули ударившие в лук клыки. Прохожий смахнул змею с камня на землю, и она скользнула прочь.
— Укусит, — сказала Фейз одурманенным сонным голосом. — Злая гремучка.
Ларк стояла рядом с Мэтью, и вдруг он понял, что она схватила его за руку, да с такой силой, что пальцы у него вот-вот сломаются.
— Я бы сказал, — заметил Прохожий, — что Слотер нас видел. Ты согласен, Мэтью?
— Да.
— Вряд ли это хорошо.
— Вряд ли.
— Он по-прежнему оставляет четкие следы. По-прежнему идет медленно. Подъем его измотал.
— Я думаю, измотались мы все.
Прохожий кивнул.
— Может быть, ты и прав. — Он снова посмотрел на солнце, уходящее на запад в безоблачном небе и становящееся все краснее. — Надо поставить лагерь до темноты. Найти где-нибудь… безопасное место.
— Не здесь же! — возразила Ларк. — Не в краю гремучих змей!
— Мисс, — с усталой правотой ответил ей Прохожий, — здесь всюду край гремучих змей. — Он посмотрел на Мэтью, который разминал пальцы, восстанавливая кровообращение, когда Ларк их отпустила. — Можешь теперь взять свою шляпу.
Они прошли еще ярдов двести, пока Прохожий не сказал, что вот это место подойдет для ночевки. Это была травянистая полянка наверху небольшого холмика, окруженного мощными дубами. Путники постарались устроиться поудобнее, насколько это возможно было на земле. Прохожий выдал Мэтью порцию вяленого мяса и взял немного себе. Фейз сидела, глядя в никуда. Когда Ларк предложила ей кусок ветчины с лепешкой, она закрыла себе рот ладонью. Ларк попыталась протолкнуть ей между зубами кусочек ветчины. Тогда Фейз свернулась в клубок у корней дуба, не реагируя на уговоры Ларк поесть. Прохожий, доев свою порцию, влез на дерево и сел между ветвями, пока заходило солнце, окрашивая западное небо красно-пурпурным.
— Нет смысла это выбрасывать. — Ларк протянула Мэтью кусок, от которого мать отказалась. — Хотите?
— Спасибо, я возьму лепешку, — ответил он. Приятно было увидеть что-то, напоминающее более счастливые ужины там, дома. — А ветчину вы бы лучше сами съели.
— Я не слишком голодна.
— Возможно, но есть все равно надо.
Он стал жевать лепешку, совершенно восхитительную, и смотрел, как девушка держит ветчину и смотрит на нее так, будто ломоть отрезали от окорока гигантской крысы. Потом, преодолев отвращение от воспоминания о последней семейной трапезе, она послушалась Мэтью, после чего быстро вскочила, отбежала в кусты и там ее вырвало.
Мэтью встал, взял из холщовой сумки фляжку и понес ее девушке. Та стояла на коленях, согнувшись, отползя от извергнутого желудком. Не глядя на Мэтью, она приняла фляжку, набрала в рот воды, прополоскала и выплюнула. Сделала глоток побольше, закрыла фляжку и вернула.
— Прошу прошения, — сказала она, отводя волосы с глаз.
Мэтью молча сел неподалеку от нее. Снял треуголку, которую вряд ли будет много носить — волосы под нею покалывало. Ларк — красивая девушка, подумал он. Очень молодая, очень свежая. Или была такой. Хотел бы он видеть ее вчера. Вообще он очень многого хотел бы, но хотеть — зря время терять. Он посмотрел на звезды, восходящие на востоке. Интересно, кто сейчас на них смотрит в Нью-Йорке. Берри? Ефрем Оуэлс? Зед? Или даже сам лорд Корнбери на вечерней прогулке?
Интересно, вернется ли он туда? Интересно, жив ли еще Грейтхауз…
Но тут голос Ларк прервал поток праздных мыслей.
— В чем ваша вина? — спросила она.
Мэтью знал, что она имеет в виду. Знал, что над его словами она думает с той минуты, как он их произнес.
— Если бы не я, не мои действия, Слотер сейчас был бы в тюрьме в Нью-Йорке.
— Вы его отпустили?
— Нет, не так прямо. Но… но я промолчал об одной вещи, когда должен был сказать. Я забыл свою работу. По сути я предал своего друга. И вот это молчание… когда ты знаешь, что должен говорить, но молчишь… вот это убивает.
— Вы хотите сказать, что совершили ошибку?
Ошибку. Прозвучало как мелочь, ерунда без последствий.
— Да, — ответил он. — Ошибку, которую я буду вспоминать снова и снова до конца дней.
Она переменила положение, подтянула ноги к подбородку, сцепив руки на коленях.
— Это может быть очень долго.
— Надеюсь, — ответил Мэтью, и оказалось, что он еще способен улыбаться, пусть даже чуть-чуть.
Ларк какое-то время сидела молча. Стайка птиц пролетела перед Мэтью, торопясь домой до полной темноты.
— Моя мать, — сказала Ларк, — моя мать была очень хорошим человеком… — Она осеклась и помолчала. — Хорошо воспитанной и очень доброй ко всем. — Она сделала очень глубокий вдох, задержала дыхание почти до боли и медленно-медленно выдохнула. — Вряд ли она оправится.
— Этого мы не знаем. Может быть, утром ей станет лучше.
— Вы хотите сказать, когда прояснится у нее в голове? Если прояснится? Я говорю, что она никогда не будет такой, как была. И никто из нас не будет, никогда. И я думаю… вы тоже не сможете.
— Это правда.
— Мой отец говорил всегда… что в жизни есть только два пути: вверх или вниз. Он всегда говорил, как хороша земля и как любит нас Бог. Он говорил… как бы ни было трудно на этой земле, чтобы коснуться Бога, надо только потянуться вверх. Иди к Нему навстречу, насколько сам можешь, — вот что он имел в виду, по-моему. Старайся. Я думаю, лучшее, что может сделать человек — это стараться. — Теперь Ларк сдержанно улыбнулась, но улыбка тут же исчезла. — Я сидела у него на колене и его слушала и верила во все, что он говорил. Тянись вверх, говорил он, вверх. И не оставляй стараний, потому что иначе ты не встретишь Бога. Но я, наверное, перестала его слушать, когда уже стала слишком большая, чтобы сидеть у него на колене. Я думала, это так… то, что говоришь ребенку, когда плохой урожай и жизнь суровая. Но это говорилось не только мне, но и ему самому, и матери. Он никогда не опускал руки. И она тоже. И тянулись вверх.
В уходящем свете Мэтью заметил у нее слезы, стекающие по щекам одна за другой. А лицо осталось трагически безмятежным.
— Я его схвачу, — пообещал Мэтью. — Завтра.
— Как? Я видела, что он может сделать. Видела, что он делает. Как вы его захватите?
— Одна стрела, — сказал Прохожий По Двум Мирам, вдруг оказавшийся совсем рядом — он подошел беззвучно. — Этого мне хватит, чтобы его свалить. Если удастся подойти близко и чтобы ничто не загораживало выстрел, дело сделано.
— Я не убить его хочу, — возразил Мэтью. — Я хочу его отвезти обратно в Англию, на суд.
— В Англию? — нахмурился Прохожий. — По суду или без, но первым делом он заслужил петлю здесь. Пусть потом его забирают и вешают снова, если хотят. Но ты не волнуйся: если считаешь, что он стоит удавки, я сберегу его для петли.
Мэтью хотел сказать, что, по его мнению, Слотер даже плевка не стоит, но высшие власти за океаном хотят увидеть его перед судом, однако ход его мыслей был прерван пронзительным плачем Фейз Линдси. Ларк тут же вскочила и рванулась через чащу к матери. Прохожий и Мэтью от нее почти не отстали.
Фейз сидела, вцепившись в древесный ствол. Она снова вскрикнула — вопль полного, бессмысленного ужаса, — и Ларк бросилась ее утешать. Мэтью отвернулся, чтобы не вмешиваться, и отошел в сторонку. От солнца остался только багровый мазок на западе, воздух сделался прохладным, но еще не нес пронизывающего холода. Плащи вполне защитят мать и дочь. Он посмотрел на небо, полное звезд. В любую другую ночь это зрелище казалось бы ему совершенно прекрасным, и он бы гулял вдоль гавани — может быть, бок о бок с Берри, если бы она того захотела, — и любовался темным небом, но сегодня темнота не была ему другом.
— Тебе надо поспать. — За спиной у него стоял Прохожий. Мэтью услышал в голосе индейца явное напряжение. — Пока можешь.
Мэтью выразил подозрение словами:
— Ты думаешь, он сегодня появится?
— Если я тебе скажу, что да, ты будешь спать лучше?
— Нет.
— Дело в том, что он неподалеку. Он знает, что завтра мы его догоним. Вероятно, подзорная труба уже показала ему, что подарочек не возымел нужного действия. Так что… если бы я собирался кого-нибудь убить, я бы нанес удар перед рассветом.
— Тогда лучше нам обоим сторожить.
— Тебе нужно поспать, — повторил Прохожий. — Он тоже спит, можешь не сомневаться. Если он придет, то лишь когда отдохнет и приготовится. Но перед тем как лечь спать, убедись, что пистолет у тебя заряжен и под рукой.
— Хорошо.
— Можно попросить вас об одной вещи? — Ларк отошла от матери и обращалась к Прохожему. — Не могли бы вы разложить костер? Она боится темноты.
— Я боюсь света.
— Маленький костерок, — настаивала Ларк. — Пожалуйста. Это очень ненадолго, только чтобы она заснула.
Прохожий задумался. Он посмотрел на женщину в темно-коричневом плаще, сидящую под деревом. Глаза ее были пусты, челюсть отвисла. Он вытащил из ножен нож:
— Ладно, маленький костерок.
Он сдержал свое слово. Ножом выкопал неглубокую ямку рядом с Фейз, положил туда щепоть трута и высек искру. Добавил несколько сломанных палочек. Получившийся огонь еле теплился, но своей цели послужил. Ларк села возле матери и стала гладить ее по волосам. Фейз смотрела в пламя.
Мэтью нашел себе место для сна под звездами. Прохожий снова исчез — то ли в ветвях дерева, то ли в лесу, Мэтью не знал. Он приготовил пистолет — сперва засыпав пороху в дуло, потом взяв из сумки стрелка свинцовый шарик, приложил его к пыжу, который продал ему Довхарт, и шомполом, закрепленным под стволом, загнал и утрамбовал пулю и пыж. Осталось только насыпать порох на полку, но это будет сделано перед тем, как использовать оружие по назначению. Мэтью потянулся, услышал, как хрустнул позвоночник, и положил пистолет справа от себя, прямо под руку.
Слышно было, как Ларк говорит с матерью.
— Веришь ли ты в Бога?
Молчание. Потом хриплым и дрожащим голосом маленькая девочка Фейз спросила:
— Мы попадем завтра к миссис Джейнпенни?
— Да.
— Мне не нравится эта дорога.
— Это дорога, по которой нам надо идти. А теперь постарайся успокоиться. Закрой глаза. Вот так, молодец. И надо сказать то, что мы каждый день говорим дома. Скажем? Фейз, веришь ли ты в Бога?
Долгое молчание и еле слышный ответ:
— Да, мама.
— Веришь ли ты, что не должны мы страшиться тьмы, ибо Он освещает наш путь?
— Да, мама.
— Веришь ли ты в обетование Царствия Небесного?
— Да, мама.
— И я верю. Теперь спи, детка.
У Мэтью были свои проблемы. Как призвать к себе сон, зная, что когда Слотер подползет к лагерю, он будет намерен убивать и жертвой себе выберет некоего решателя проблем из Нью-Йорка, который, ускользнув от одной гремучей змеи, стал основной целью другого представителя той же породы. Мэтью вспомнил, как при первой встрече спросил Слотера, почему он решил убить Марию в красном сарае за больницей вместо того, чтобы бежать на свободу, и Слотер ему ответил: «Христианское милосердие остановило меня и потребовало освободить Марию из мира, полного страданий». Мэтью казалось, что ненависть к людям и жажда убийства перевешивали у Слотера здравый смысл. Как некоторые люди становятся добровольными рабами любого числа пороков вопреки всем резонам, так Слотер предан истреблению людей. Или, более вероятно, он увидел возможность убить и воспользовался ею, ни о чем больше не думая.
Мэтью закрыл глаза. И снова открыл. Он устал крепко, но нервы разгулялись. Потрогал пальцем рукоять пистолета. Должность клерка у магистрата показалась ему вдруг не таким уж плохим занятием. Он вспомнил, как Натэниел Пауэрс говорил ему в Сити-Холле летом, когда освободил Мэтью от должности, чтобы тот перешел в агентство «Герральд»: «Твое обучение только начинается».
«Да поможет мне Бог выжить на следующем этапе», — подумал Мэтью.
— Можно мне с вами посидеть? Всего минуту?
Он понял, что это подошла Ларк. Мэтью сел, радуясь, что кто-то нарушил его одиночество.
— Да, сделайте одолжение. — Он рукой смахнул ветки и камешки с места, где она собралась сесть. — Извините за скудную меблировку, зато хоть вид отсюда прекрасный.
Он сомневался, чтобы его попытка пошутить вызвала у нее улыбку, хотя и не видел в темноте ее лица. У нее за спиной угасал костерок. Фейз, укрытая плащом, вроде бы заснула, что само по себе было благом. Ларк села рядом и протянула Мэтью фляжку с водой. Он взял, отпил и вернул.
Оба они молчали. Ночь над головой открыла величественную реку звезд, и в этой огромной реке небесными течениями клубились водовороты света. Некоторые звезды горели красным или синим. Другие пульсировали какой-то неизвестной энергией. Далеко над горизонтом прыгнула искорка света, золотая на черном, сделалась оранжевой и так же неожиданно погасла. Путь всего сущего, подумал Мэтью. Начало и конец, даже для звезд.
— Мэтью, — сказала Ларк. — Я хотела сказать вам… я вас ни в чем не виню.
Он не ответил, хотя слушал ее очень внимательно.
— И вы сами не должны себя винить, — продолжала она. А смотрела она на него при этом или нет, он не видел. — У вас были свои причины сделать то, что вы сделали, и я уверена, очень важные. Или вы думали, что они важные. Наверняка они важными и были. Но если бы вы не были… не были хорошим человеком, Мэтью, вы не были бы сейчас здесь. Вам было бы все равно, что станется с нами. И вы не пытались бы все исправить.
— Я вряд ли когда-нибудь смогу…
Он не договорил — Ларк приложила палец к его губам.
— Сможете. Поместив его туда, где ему место. Не сдаваясь. Все, что случилось, уже в прошлом. Случилось — и случилось. Вы слышите?
Он кивнул. Она убрала палец.
— Отпусти вчерашний день, — закончила она, — чтобы он не предал завтрашний.
Он и правда ощутил, как что-то его оставило? Тяжесть? Глубоко впившаяся печаль? Чувство вины, подобное выстроенному для самого себя эшафоту? Он не мог точно сказать. Если да, то как-то очень прозаично это вышло, без мощи и торжественности реки звезд, небесного течения. Но он подумал, что милостью молодой девушки — старше и мудрее, чем полагалось по годам, — в нем зажглась искорка надежды, внутри, во тьме, и может быть, душа его найдет теперь путь домой из диких дебрей.
— Вы меня не обнимете? — спросила она.
Он обнял.
Она опустила голову ему на плечо, прижалась лицом потеснее и заплакала приглушенными всхлипываниями, чтобы мама, то есть теперь ее дитя, не проснулась, услышав. Он гладил ей волосы, втирал ей в шею тепло, и она цеплялась за него и плакала, как любая девушка шестнадцати лет с разбитым от горя сердцем в ночи, когда звезды горят свирепой красотой вверху над мерзким царством гремучих змей.
Мэтью не знал, долго ли он обнимал ее и сколько она плакала. Время и вправду остановилось для англичанина. Но наконец рыдания стали тише, замолкли, и она подняла голову от его мокрого плеча.
— Спасибо, — сказала она, встала и вернулась к матери.
Мэтью снова лег, пистолет под рукой. Ноги у него болели, спина ныла, но впервые за долгое время — может, с той минуты, как он решился сломать красную печать-осьминога, — его разум ощутил прикосновение покоя. Мира.
Глаза закрылись.
И он уснул крепким сном, и хотя бы ненадолго его оставил страх.

Глава двадцать третья

Мэтью проснулся, как мог бы проснуться лесной зверь: мгновенно включились все чувства и с ними — слова Прохожего:
— Он идет сюда.
Тускло светили звезды и слабая свечка месяца. Весь мир окрасился в оттенки темно-синего, темнеющие до черного. Рядом с Мэтью присел Прохожий.
— Секунду, — ответил Мэтью так же тихо, понизив голос.
Открыв сумку стрелка, он вытащил оттуда рог с порохом. На тренировках с оружием Грейтхауз несколько раз заставлял Мэтью заряжать пистолет с завязанными глазами. Мэтью тогда думал, что это смешно, но сейчас оценил мудрость этого упражнения. Даже пожалел, что мало его отрабатывал, стремясь как можно быстрее выбраться в ближайшую кофейню. Вот сейчас придется сделать все, на что способен, и если он допустит ошибку, злой дух пороха — тот, что иногда ярко вспыхивает, а иногда шипит и плюется в руках желторотых, — поправит его самым суровым образом.
Он засыпал порох на полку, закрыл ее и большим пальцем поставил курок на полувзвод. А теперь, подумал он, закидывая на плечо сумку с боеприпасами и вставая, чтобы идти за Прохожим, — вперед, за кровью.
Прохожий достал из чехла лук, вынул из колчана стрелу и наложил на тетиву.
— Медленно и молча, — прошептал он. — Держись от меня справа, плечом к плечу. Он подходит слева, ярдах в шестидесяти.
— Откуда ты знаешь?
— Я подходил так близко, что его услышал. И учуял запах. Ты готов?
— Да, — ответил Мэтью.
Случалось ему произносить более наглую ложь, но считанные разы.
Оставив спящую девушку с матерью, они перешли поляну и вошли в лес на другой ее стороне. Мэтью таращился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть и подумал, что ему повезло не зацепиться ногой за корень и не грохнуться в чащу лицом вперед, переполошив все имеющее уши отсюда и до Города Братской Любви. Но мокасины позволяли ощупывать землю и идти — медленно, как Прохожий. Шаг — стоп. Шаг — стоп. Сердце тяжело колотилось. Наверняка в такой тишине Слотер не мог не слышать этот грохот.
Когда Мэтью шагнул вперед, и у него под ногой хрустнули опавшие листья, шум грохнул громче хохота мерзавцев в «Петушином хвосте». Прохожий застыл неподвижно, и Мэтью с ним. Они так и оставались — не меньше минуты, по расчетам Мэтью. Прохожий пригнулся совершенно беззвучно, опустил голову к земле. Потом наконец снова встал и двинулся вперед, забирая чуть круче влево.
Синее на черном, серое на черном — вот цвета ночного леса. Глаза Мэтью чуть привыкли к темноте, и черные полосы ветвей можно было разглядеть на фоне темно-синего подлеска, а серый валун поднимался, как остров в чернильном море. Двое, крадущиеся наперерез третьему, продолжали бесшумно скользить по лесу. Колючки цеплялись за куртку оленьей кожи, царапали лицо, но Мэтью почти не замедлял шага. Глаза его высматривали движение среди мощных деревьев, в черном узоре подлеска. Пистолет он держал сбоку, в опущенной руке, большой палец готов поставить курок на боевой взвод. Воздух нес прохладу, но под мышками и на висках у Мэтью выступил пот. Не родился он героем со стальными нервами, и на каждом шаге, казалось, готов был штаны обмочить.
— Пригнись, — шепнул Прохожий прямо ему в ухо.
Он повиновался. Прохожий опустился на колени, наклонил голову и подался вперед, почти прижавшись ухом к земле. Так он застыл на какое-то время, а Мэтью всматривался в темноту, поводя головой.
Сперва это было очень тихо, лишь какой-то намек на звук, который стал звуком.
Почти прямо впереди хрустнули под ногой сухие листья. Звук затих так быстро, что Мэтью даже не понял, померещилось ему или нет.
Прохожий остался неподвижен.
У Мэтью поползли мурашки по коже. Это был точно Слотер, а не какой-то ночной зверь, и двигался он так же осторожно, как они. Мэтью пришло на ум не слишком успокоительное предположение, что Слотер вполне может о них знать и тоже слушает, пытаясь понять, где они.
Звук не повторился. Прохожий подождал секунду, потом неслышно и плавно поднял ногу.
Шагнул вперед и остановился. Снова шаг и снова остановка. Он поворачивал голову из стороны в сторону, стрела была готова поразить цель. Мэтью выпрямился потихоньку рядом с ним, вздрогнув, когда хрустнула веточка под правой ногой.
Прохожий снова остался неподвижен, и Мэтью с ним. Они прислушивались.
Мэтью слышал лишь собственное сердце и рев крови в жилах. Еще бы чуть громче она ревела — и он бы оглох.
А вот… вот… снова впереди, но уже ближе — это подковка ботинка задела камень. Или это курок пистолета поставлен на боевой взвод?
Локоть Прохожего твердо вдавился в середину груди Мэтью. Смысл этого жеста был ясен. «Жди».
Медленно, постепенно поворачивая голову, Мэтью оглянулся назад и снова вперед. Ничто не шевелилось. И ничто не издавало звука.
И вдруг, страшный и пронзительный, раздался со стороны лагеря женский крик, превратившийся в голос Фейз, зовущей мать. Мэтью понял, что она проснулась в темноте, и ужас охватил ее расщепленный разум. Почти сразу голос стих. Либо Фейз снова задремала, либо Ларк сумела ее успокоить.
Локоть Прохожего отодвинулся от груди Мэтью. Медленно, осторожно, Прохожий сделал один шаг.
Что-то резко выпорхнуло из кустов у ног индейца. Мэтью, которому показалось, что у него сразу поседели все волосы, почувствовал, как бросилась прочь какая-то мелочь. Она стучала лапками по листьям как стадо оленей, хотя был это всего лишь кролик или сурок. Прохожий остался стоять как каменный, но Мэтью трясло, и он инстинктивно ощупал себя в паху, не промок ли. К счастью, панталоны остались сухими. Но это что-то там шевельнулось впереди, какой-то контур на фоне черных и синих костей ночи? Или показалось? Мелькнуло — и нет. Может, и не было?
— Что-то двигалось там, — шепнул Мэтью осипшим голосом. Он хотел было показать рукой, но понял, что не надо. — Слева.
Прохожий нацелился туда, и когда индеец сделал еще шаг, Мэтью почувствовал, как сжались у него мышцы живота. Но из листвы ничего более не метнулось и ясно было, что не метнется. Еще через минуту Мэтью заметил слабое туманное свечение со всех сторон: зеленый тусклый свет грибов в лесной подстилке, на гниющих стволах.
Он ждал, внимательно вглядываясь, не шевельнется ли еще что-нибудь. Прохожий остановился и, кажется, нюхал воздух. Во время долгой паузы Мэтью уже боялся, что у него зубы хрустнут — так крепко он их стиснул. Прохожий с оттенком тревоги шепнул:
— Он близко.
Человеческая фигура вдруг вскочила из кустов и слилась с темнотой в чаше. Прохожий только успел выпустить стрелу. Послышался стук вонзившегося в дерево металла. Прохожий достал из колчана вторую стрелу, наложил на тетиву.
Мэтью снова поймал слева мимолетное движение. То ли мелькнуло плечо, то ли спина, то ли голова, непонятно — секунда, и оно исчезло. Снова пропела тетива, вторая стрела улетела в темноту. Но крика боли не последовало — тишина и неподвижность. Прохожий наложил третью стрелу, вышел вперед, натянул лук, выискивая цель. Мэтью поднял пистолет и взвел курок — слишком громко щелкнувший в этой тишине. И двинулся за Прохожим, оставаясь возле его правого плеча.
Еще два шага — и мир взорвался.
Снизу, с земли, ударил сноп искр — футах в десяти от Прохожего. В ослепительной вспышке занявшегося пороха Мэтью увидел, как Прохожий выпустил третью стрелу, потом в уши ударил треск выстрела. Прохожий пошатнулся назад, и Мэтью спустил курок, направив ствол в клубящийся дым. Глаза ослепили выстрелы Слотера и собственный. Пыхнул еще один густой клуб дыма, завертелся водоворотом, воняя порохом, и Прохожий столкнулся плечами с Мэтью, чуть не толкнув его на землю.
Мэтью упал на колени. Прохожий рухнул у него за спиной. Голова кружилась, в глазах пульсировали белые языки пламени, и Мэтью понял, что надо снова зарядить пистолет, потому что непонятно, ранен Слотер или нет. Над высоким звоном в ушах донесся из лагеря крик Ларк:
— Мэтью! Мэтью!
Он сорвал с плеча сумку с боеприпасом и закрыл глаза — все равно от них толку не было, пусть пальцы видят сами.
Пальцы нашли рог с порохом, свинцовую пулю и матерчатый пыж.
— Мэтью! — кричала Ларк.
Он насыпал порох, вытащил шомпол из гнезда и забил в дуло пыж и пулю. Открыл полку, вытряхнул порох на полку. Закрыл. Что же он забыл? Что-то очень важное. Да, шомпол. Оставил в стволе. Без него пистолет станет просто железякой. Мэтью вытащил шомпол из ствола и…
Выстрел ударил справа, пуля просвистела мимо уха. Может, Слотер и ранен, но быстро заряжать пистолет в темноте не разучился.
Мэтью открыл ослепшие глаза — они ничего не видели, кроме световой завесы, и выстрелил на звук. Слышно было, как пуля шмякнулась в дерево. Мелькнула сумасшедшая мысль, что Грейтхауз дал бы ему хорошего пинка за поспешный и слишком высоко направленный выстрел. Потом он подумал, что даже если Слотер тоже стреляет вслепую, надо отодвинуться, потому что он выдал свою позицию звуком выстрела. Схватив сумку и держа пистолет так, будто это был дар самого Господа, он лег на живот и отполз вправо по опавшим листьям, корням и светящимся грибам.
Прислонившись спиной к дереву, закрыв глаза, он снова начал заряжать пистолет. В середине этой работы его потряс еще один выстрел где-то впереди, но непонятно было, куда ушла пуля — для него было важно, что не попали в него. Порох на полку засыпан? Шомпол убран? Да. Он нацелился в ночь, потянул спусковой крючок — и эта мелкая сволочь пистолетная отказалась стрелять.
Он отвел курок назад, рука дрожала. Все, что угодно, могло случиться. Перекосило кремень. Забилось запальное отверстие. Мало пороха на полке.
Он ощупью открыл полку и насыпал еще пороху из рога.
— Мэтью! Мэтью, отвечай! — умоляла Ларк почти в панике. Рядом выла Фейз, отчаянно, как ребенок, которого сейчас будут пороть.
Он открыл глаза. Сквозь дымку и плывущие круги он увидел вылетевший сноп искр из кустов футах в двадцати от себя. Услышал выстрел в тот миг, как пуля отколола щепку от ствола в футе над головой, и когда Мэтью спустил курок на этот раз, Особый Довхартовский ударил в укрытие Слотера зрелищным дождем пылающих комет и дымом, которого хватило бы задушить весь Лондон.
Со звоном в ушах после выстрела Мэтью сел перезаряжаться. Проворство его подстегивалось страхом, потому что последний выстрел Слотера пришелся слишком близко. Слотер ранен? Убит? Непонятно.
Мэтью зарядил пистолет, взвел курок и ждал следующего хода Слотера — если тот еще способен на какой-то ход.
В лесу слышался треск. Откуда — трудно сказать. Дым густой, глаза еще плохо видят. Слотер переменил позицию для следующей атаки? Обходит сзади? Мэтью чуть не окликнул его — но что в этом толку? Крикнуть ему, чтобы сдавался? Может быть, Слотер пронзен стрелой и пробит пулей, но пока он дышит, пока у него есть когти и зубы, сдаваться он не станет. Мэтью ждал, сердце колотилось, пистолет смотрел в ночь, и он не позволял себе думать, что там с Прохожим.
— Мэтью! — снова крикнула Ларк, но он боялся ответить.
Прошло время — две минуты? три? — пока он гадал, стошнит его или он просто потеряет сознание. Не случилось ни того, ни другого, но не хотелось ни мышцей пошевелить, сидя с прикрытой деревом спиной.
— Вставай, — сказал кто-то из темноты. Это был голос Прохожего, спокойный и уверенный.
Мэтью не шевельнулся. Может, у него бред от пороховых газов, или слух еще не вернулся к норме и играет с ним шутки.
— Встань, — повторил Прохожий. — Он ушел.
Мэтью был слишком ошарашен, чтобы отвечать призраку. Он ничего не видел, но хотя бы вертящиеся круги горящего пороха погасли в глазах.
Его подхватили за левую руку. Вполне материальными крепкими пальцами.
— Вставай. Он ушел. К лагерю.
Последние слова привели Мэтью в чувство. Он набросил лямку от сумки на плечо и попытался встать, но ноги не держали.
— Я думал, тебя убили.
— Слушай, — сказал Прохожий. — Ты женщин слышишь?
Слышно их не было.
На этот раз усилия Мэтью подняться на ноги увенчались успехом.
— Ларк! — крикнул он. Тишина. Снова, громче: — Ларк!
Слотер, подумал он. Подобрался в темноте и перерезал им горло ножом или бритвой, пока Мэтью защищал собственную спину.
— Ларк! — крикнул он, и голос его прервался.
— Иди за мной, — сказал Прохожий.
Мэтью взялся за его плащ и зашагал за ним, спотыкаясь. Ноздри почти сгорели от пороховой вони, но к ней примешивался еще какой-то запах, и Мэтью знал его: медный запах крови.
— Ты ранен?
— Да, — ответил Прохожий, и голос его прозвучал слегка сдавленно. — Молчи.
Но через некоторое время Прохожий остановился.
— Я здесь отдохну.
— Куда ты ранен?
— В левый бок. Чувствую в ране… осколок сломанного ребра. — Ай-ю!
Это было индейское восклицание отвращения.
— Сядь. Сесть можешь?
— Могу. Но смогу ли… снова встать?
Мэтью чувствовал, что сходит с ума. Еще чуть-чуть — и он расколется, как перекаленный горшок, и захохочет смехом безумца. Прохожий тяжело ранен. Ларк и ее мать, возможно, обе убиты. Слотер ждет, прячась между деревьями с пистолетом? В какую сторону отсюда поляна? Мэтью думал, что она в пятнадцати ярдах впереди и десяти слева, но это сквозь чащу.
— Сперва я пойду туда, — решил он.
— Иди медленно. Если женщины убиты, ты ничего сделать не можешь. Шаг… и остановка… и слушай. Слушай — значит слушай, Мэтью. Он тоже может быть ранен. Если да, ты услышишь его дыхание. Понятно?
— Да.
— Если увидишь… услышишь… почуешь что-нибудь, отчего мурашки поползут по коже… на шее… пригнись и жди. Пока не поймешь, что это. Сколько бы времени ни заняло.
— Ты меня хочешь научить, как быть индейцем?
— Я плохой учитель. Сегодня был нетерпелив… слишком много во мне английского… все-таки. — Прохожий прислонился спиной к дереву, и Мэтью увидел, как он сползает на траву. — Если выживешь… ближайшие полчаса… вернешься за мной?
— Да.
— Тогда я никуда не денусь.
Голос прозвучал устало и слабо, и Мэтью это испугало даже больше, чем перспектива снова выступить против искусства убийцы мистера Слотера.
Но Мэтью, с пистолетом в руке, отвернулся от Прохожего, сурово сжал губы и тихо двинулся в лес, заранее собираясь с духом при мысли о том, что сейчас увидит.

Глава двадцать четвертая

Встало наконец солнце ясного и прохладного утра. Запели птицы в ветвях, шевельнул кроны ветерок, послав на землю дождь осенних листьев. Мэтью поднял стрелу и увидел на окровавленном наконечнике кусок кожи с волосами.
Ну, хотя бы новый пробор Слотеру сделали. Уже хорошо, подумал он. Осматривая наутро место боя, он нашел две другие стрелы, которые выпустил Прохожий, но только на этой были следы попадания. Кое-где листья забрызгало кровью, но не в таких количествах, чтобы это свидетельствовало о поражении Слотера свинцовой пулей. Ноги у него работали, уж это точно. Что бы ни задумал Слотер, уводя из лагеря Ларк и Фейз, он, может, и не хромает, но наверняка ранен.
Мэтью поднял лук Прохожего, лежавший там, где индеец его обронил, получив пулю. Видно было, где примяты грибы и трава ползущими телами. А интереснее то, что в сорока футах виден был обрыв, а внизу — камни и ручеек. Вполне могли туда ночью сковырнуться, лежали бы сейчас и гнили в пыли. Лежать всю вечность мертвым рядом с Тиранусом Слотером не входило в планы Мэтью.
Он пошел по кровавому следу, как велел ему Прохожий. Что Слотер ранен, они поняли, найдя кровь на поляне. Пуля или стрела его царапнула, сказал Прохожий, но рана поверхностная.
Мэтью увидел, где Слотер вырвался из чащи бешеным быком. Капли и лужицы крови на лесной подстилке вывели Мэтью к группе тонких сосенок. Он остановился, присмотрелся к отпечаткам на стволе — вроде бы большой, указательный и средний пальцы левой руки. Слотер здесь на миг остановился — то ли прийти в себя, то ли принять решение, что теперь делать. Очевидно, решение он принял быстро и реализовал его с военной четкостью. Ведь говорил же он, что был когда-то солдатом.
Но почему, думал Мэтью уже в сотый раз за это утро, Ларк не крикнула? Не попыталась сопротивляться? Ну, она, конечно, знала, на что способен Слотер, и чем бы она могла отбиваться от него? Задним числом он теперь понимал, что ей нужно было бы оставить нож или хотя бы разбудить и сказать, чтобы увела Фейз с поляны, или спрятать их где-то…
Но они не думали, что Слотер пройдет мимо них. Проникнет в темноте в лагерь, раненый или нет, и быстро заставит Ларк и ее мать идти с ним в лес. На юго-запад, сказал Прохожий, когда они нашли след. Не надо быть индейцем, чтобы по нему пройти, объяснил он Мэтью. Недорезанная свинья продолжает кровоточить.
Мэтью оставил измазанную кровью сосну и пошел той тропой, которой уходил с поляны Слотер. Он себе представил, что могло случиться ночью, когда Ларк услышала, что кто-то идет, позвала его по имени — а он был слишком испуган, чтобы отвечать, чтобы Слотер не выстрелил на голос, — и ей ответил тихий шепот в ухо или приставленный к горлу горячий ствол пистолета.
«Скажи своей милой матушке, что мы идем в безопасное место, или что идем играть в прятки, скажи что хочешь, черт возьми, но если крикнешь, я ее убью. Чтобы ни одна из вас не пикнула, понятно? Бери ее за руку и иди впереди. Вот сюда. Ну, пошла!»
Мэтью думал, сказал ли Слотер Ларк, что им не на что надеяться, если будут сопротивляться, а если не будут, то он их отпустит, когда отойдет подальше. Поверила бы Ларк этому после того, что случилось у нее дома? Или ухватилась бы за это обещание как за надежду выжить? Подумала, что сумеет его уговорить их не убивать. Может быть. Вероятно. Кто знает?
«Я сам был солдатом», — сказал Слотер. Мэтью убедился, что он явно хорошо обучен бою в дополнение к природной склонности убивать. Убийство он поднял в царство искусства. Он мог днями — неделями? — обдумывать план бегства, просчитывать ходы, как шахматный мастер, путешествовать по дебрям, как индеец, красться в темноте с уверенностью кота, не замечать боль от раны, сосредоточившись на своей цели. Он владеет пистолетом, ножом и бритвой. Он совершенно беспощаден и холоден как лед, у него, по выражению Прохожего, «глаз убийцы на затылке».
Солдат? Может быть. Но Мэтью больше склонялся к мысли, что он обучен на наемного убийцу. Исключительно одарен именно для этой работы.
Работы? Да, он же говорил: между одной работой и другой, но возвращается расплатиться по счетам.
И что это значило?
В любом случае — ничего хорошего. Скорее всего кому-то придется расплачиваться жизнью.
И у Мэтью теперь тоже есть счет к взысканию. Когда он вышел из лесу, увидел, что Прохожий сидит все также спиной к дереву на дальнем краю поляны, рядом с пеплом от костерка, который успокоил и убаюкал Фейз. Он ощутил тот же удар молотом в живот, как когда при первом свете увидел кровавую дыру в боку индейца.
Глаза у Прохожего были закрыты, лицо поднято навстречу раннему солнцу. Но даже за то время, что Мэтью осматривал место боя и искал лук Прохожего, индеец будто стал меньше, еще сильнее обострились черты лица. И посерел, как надгробье. Повязка, которую Мэтью соорудил из галстука (того самого, что прекратил страдания Джеймса), прикрывала нижнюю половину груди Прохожего. И слева потемнела от крови.
Услышав приближение Мэтью, Прохожий открыл глаза.
— Вот так я страшно выгляжу? — спросил он, правильно прочитав выражение лица Мэтью. И сам себе ответил: — Смерть можно назвать по-разному, только не красавицей.
— Я тебя отсюда вытащу.
Прохожий едва заметно улыбнулся, но в глазах его стояла неизбывная боль.
— Не вытащишь. Если хочешь стать индейцем, первое, чему ты должен научиться… — он замолчал, преодолевая резкий приступ страдания, — научиться, — повторил он, — это признавать реальность.
Мэтью не нашелся, что ответить. Он уже успел увидеть, когда осматривал рану, что пуля перебила как минимум одно ребро и ушла глубоко внутрь. И где она в этом разорванном мясе остановилась — совершенно непонятно. Чудо еще, думал он, что Прохожий способен говорить, тем более двигаться. Индеец набрал в горсть мха, сосновой коры и хвои, сунул в рану и велел: «Завяжи».
— И ничего нельзя сделать?
— Нет. — Сказано было твердо, окончательно и без сожаления. По-индейски. — Ты поешь, потом мы пойдем.
Мэтью съел кусок вяленого мяса и выпил воды из фляжки, которую оставила Ларк. Все имело вкус порохового дыма, пропитавшего волосы, кожу, одежду.
— Женщины вынудят его идти медленнее, — сказал Прохожий, поднимая лицо к солнцу. — И рана тоже. Они оставят такой след, что любой англичанин по нему пройдет. — Его передернуло. Он подождал, пока минует приступ боли. — Ты знаешь… зачем он их взял.
Мэтью знал.
— Чтобы было, о чем торговаться.
— С тобой, — уточнил Прохожий.
— Со мной, — согласился Мэтью.
— Ты его хорошо знаешь. Я думаю, он тебя тоже должен хорошо знать. — Прохожий сдвинулся на пару дюймов, приложил руку к повязке. — Он не знает, попал в тебя ночью или нет. И знает, что, если ты не слишком тяжело ранен, то… пойдешь за ним. Значит, твоя жизнь в обмен на этих женщин. Он только ищет подходящее место.
— Какое?
— Такое… чтобы ограничило твой выбор, — ответил Прохожий. — Он как найдет его, поймет. А до того — мы идем за ним.
Мэтью предложил ему воды, но Прохожий покачал головой. От еды он отказался раньше.
— Послушай, — сказал ему Мэтью. — Я хочу, чтобы ты знал… я тебе благодарен за все, что ты для меня сделал. Что прошел всю эту дорогу, и… — Он не стал договаривать. — Ты же не был обязан.
— Я тебе уже говорил. Я хотел эти часы.
— И это все?
Прохожий помолчал. Может быть, хотел сказать: «Да, все», — подумал Мэтью. Но с дырой в груди, в которую уходила жизнь, Прохожий решил говорить начистоту.
— Не все. Когда я согласился впервые… да, тогда только часы. И… вспоминаю слово… новизна всего этого. И мысль, что жизнь… идет по кругу. И возвращается к тебе, когда меньше всего ожидаешь этого. — Он помолчал, снова собирая силы. — А потом, когда я увидел, что сделал Слотер в доме священника… я понял, кто ты такой.
— В смысле?
— Ты — мой шанс. — Прохожий глядел Мэтью прямо в глаза. — Мой шанс выйти на Небесную Дорогу.
Мэтью промолчал.
— Пусть я безумен, пусть меня… терзают демоны, смущая мой разум, — говорил индеец, — может быть, меня примут Великие Духи за то, что я помог тебе поймать этого бешеного волка. Тварь, нетерпимую среди… цивилизованных людей. Великие Духи не смотрят, белая кожа или красная. Они видят лишь войну меж добром и злом, которая и делает мир таким, как он есть. И они выбирают нас своим оружием, делают нас своей силой. Они поручают нам… быть их стрелами и лететь верно. — Он кивнул. Солнце светило ему в лицо. — Ты мне дал шанс полететь верно. Но сперва… надо поймать эту тварь и вырвать ей зубы. — Он закашлялся, выплюнул темную кровь на землю, всмотрелся в нее. — Плохо. — Поморщился. — Нам еще много надо сделать до того, как я стану, волей духов… прохожим по трем мирам. Поможешь мне встать?
Мэтью помог. Прохожий, когда встал ровно, попросил вернуть лук в чехол и повесить к нему на плечо вместе с колчаном. При нем был нож в бахромчатом поясе, мешок сыромятной кожи с вяленым мясом, которое почти закончилось. Краска на лице размазалась, символы духов размыло дождем и потом. Несколько перьев из убора он потерял, но был готов.
Мэтью положил в сумку заряженный пистолет и флягу с водой, закинул на плечо лямку сумки. Глянул на черную треуголку — она осталась на земле, где он вчера вечером ее оставил. Нет, он не будет ее брать после того, как в ней побывали две змеи.
Мэтью подставил Прохожему плечо, но тот даже не удостоил его взглядом. Он пошел вперед — сначала медленно, как по горячим углям, а потом, крепко прижимая руку к окровавленной повязке, с вполне приличной скоростью, — по красным пятнам, отмечающим след Слотера.
Солнце продолжало свой путь. Через час Мэтью обратил внимание, что темп Прохожего резко снизился, и индеец хромает на левую ногу. Мэтью снова предложил на себя опереться — индеец покачал головой. Лицо его посерело и блестело потом.
Он был прав насчет того, что по следу идти будет легко. Хотя кровавые пятна прекратились, след от прохода трех человек был отлично виден. На лесной подстилке осталось много сломанных веточек и примятых стеблей, а в одном месте Мэтью остановился рассмотреть сметенные в сторону хвойные иглы, где кто-то посидел. Представил себе руку Ларк, расчищающую место, чтобы матери было удобно даже на этой дороге ужаса. Здесь они, возможно, отдыхали до рассвета. В чаще он нашел несколько клочков синего, отороченного желтым, и показал их Прохожему.
— Передник матери. — Глаза индейца запали и покраснели. — Повязку… себе сделал.
Они пошли дальше. Еще через час Прохожий не стал возражать, когда Мэтью обхватил его рукой, чтобы не дать упасть. Индеец то и дело сплевывал на землю кровь, колени у него подгибались, и Мэтью понимал, что долго он так не пройдет.
Они шли через полосу больших белых валунов, затененных желтыми вязами, и Мэтью обратил внимание, что Прохожий оглядывается через плечо. Индеец уже еле брел и начал что-то бормотать про себя, нараспев, в странном ритме собственного языка.
— Мэтью! — шепнул Прохожий, глянув из-под тяжелеющих век. — Остановись.
Мэтью тут же послушался и помог индейцу сесть спиной к валуну. Рука Прохожего взяла его за лацкан.
— Позади нас кто-то есть.
— Позади?
Мэтью оглянулся на пройденный путь, но увидел только деревья, кусты и камни. Резкий укол паники пронзил его: мог Слотер вернуться назад?
— Идет за нами, — с трудом выговорил Прохожий. В углах губ собралась кровавая пена. — Видел… дважды. Очень быстро.
— Кого видел?
— Смерть, — был ответ. — Близко, но… держится позади.
Мэтью снова всмотрелся в тропу, готовый заметить малейшее движение, человека или кого-нибудь еще, но ничего не увидел. Он присел рядом с Прохожим, который уже дышал прерывисто и держался за бок, будто не давал вывалиться внутренностям.
— Я пойду вперед, а ты останься здесь…
— И умирай? — Сквозь боль и бред Прохожий одарил Мэтью дикой, страшной улыбкой. — Нет еще. Не готов. Помоги встать.
— Ты не можешь идти.
— Я скажу… когда все. А пока нет.
И снова Мэтью помог ему встать.
Пройдя через нагромождение камней, они увидели на другой стороне узкую, но явно хоженую дорогу, поднимающуюся справа и налево в лес. То ли это индейская тропа, то ли дорожка трапперов, Мэтью не знал. Свежие следы ботинок и туфель показали, что Слотер продолжает неуклонное движение в стремлении постичь Филадельфии, с пленницами или без них, и ушел влево на юг.
Еще через несколько минут, когда Мэтью уже боялся, что у Прохожего точно кончились силы, они вышли из леса и оказались перед новым препятствием.
Расщелина футов тридцати шириной. Подойдя к краю и заглянув вниз, Мэтью увидел серые камни в пятидесяти футах внизу, и ручей, извилистым путем спешащий к ближайшей реке. Через расщелину висел веревочный мост, но это было когда-то. На этой стороне он все еще был привязан к опорам, но на другой веревки перерезали, и они висели без пользы.
Мэтью выругался вполголоса — это точно работа Слотера. Как далеко придется идти, чтобы отыскать другую дорогу? Ответ пришел быстро. Мэтью посмотрел вправо и увидел ярдах в сорока массивный дуб, поваленный бурей. Корни его вырвало из земли на этой стороне, а ветви утонули в листве на той.
У Прохожего уже гас свет в глазах, но все же он видел достаточно, чтобы оценить ситуацию.
— Осторожно! — шепнул он. — Это здесь.
Мэтью сам это знал — Слотер подтвердил, разрушив мост. Открыв сумку, Мэтью вытащил все еще заряженный пистолет.
— Мне… не перебраться, — сказал Прохожий. — Разве что… крылья отрастить.
— Пойдем, — сказал Мэтью. — Держись за меня.
Они пробились сквозь кусты и ползучие растения на краю обрыва. Лучи солнца стояли столбами между деревьев. Чирикали и пели птицы в кронах. Мэтью лихорадочно размышлял, разглядывая заросли на той стороне. Для него возможность перейти по стволу была сомнительной. А для Прохожего — невозможной? Может быть, удастся найти другой веревочный мост, но где? В миле отсюда? Дальше? Или его вообще не будет?
Может быть, подумал Мэтью, может быть, они могли бы сесть на ствол и по нему перетащиться. Медленно, сколько займет времени, столько и займет. Но… если это то место, которое искал Слотер, то он здесь будет неподалеку, может быть, даже сейчас наблюдает. И чем дольше времени займет переправа, тем дольше каждый из них будет целью для пистолета Слотера, и Мэтью знал, в кого Слотер будет стрелять первым.
Это знал и Прохожий.
— Здесь, — сказал он слабым голосом. — Посади меня… здесь.
Мэтью опустил его на землю, прислонил к комлю дуба, где торчали узловатые корни.
— Лук. Колчан. Положи их рядом.
Мэтью выполнил просьбу и присел рядом сам.
— Могу я… — голос у него осекся, и он начал снова. — Могу я что-нибудь для тебя сделать?
— Можешь. Иди дальше, быстро. И очень осторожно, Мэтью. Не закрывая глаз. Глядя во все стороны.
— Ладно.
— Слушай. — В осипшем голосе послышались остатки прежней силы. Индеец был доблестен и мужествен до конца. — Я умру… но я не исчезну. И я поручаю тебе… быть моей стрелой. И если ты… если ты когда-нибудь попадешь снова… в мою деревню… скажи моему отцу, что я был безумен… но я был хорошим сыном. — Окровавленные пальцы стиснули руку Мэтью. — Скажешь?
— Скажу.
Прохожий улыбнулся половиной рта, веки у него опустились. А потом он резко открыл глаза, будто вспомнил что-то важное:
— Хочешь… взять часы обратно?
— Ах, какое печальное и трогательное зрелище! — прозвучал издевательский голос с той стороны лощины.
Рука Прохожего разжалась и упала. Мэтью встал и обернулся к Тиранусу Слотеру, который вышел из леса. В правой руке Слотер держал пистолет, в левой — шнур, скрученный из передника Фейз, которым он и связал женщинам руки. На голове повязка, сделанная из того же передника, с кровавым пятном над левым ухом, покрытым запекшейся кровью. Женщин он поставил перед собой как живой щит. Даже в этих обстоятельствах Мэтью заметил, что одежда у Слотера стала получше: коричневые панталоны, белые чулки, серая рубашка, бежевый сюртук. Поперек груди — холщевая лямка коричневого вещмешка. Чьи ботинки на ногах убийцы, Мэтью тоже знал.
— Зацепил меня гад краснокожий, — сказал Слотер. — Но только зацепил. Через пару дней все заживет, как под весенним дождичком. — Он осклабился, показав полную пасть зубов — они теперь казались еще больше, когда он побрился. — Мэтью, Мэтью, Мэтью! — Он укоризненно пощелкал языком и положил ствол пистолета на плечо Ларк. — Ну-ка, опусти пистолет, быстро! Курка не трогай. И скажи: что мне с тобой сделать?
Мэтью быстро глянул на Ларк и Фейз, которых убийца держал на привязи. Фейз в этом мире отсутствовала: опустила голову, волосы упали на глаза. Губы у нее шевелились — очевидно, повторяя и повторяя какие-то моменты детства, поддерживающие ее даже в это черное утро. Как дитя. После падений на пути она так и выглядела: с ободранным носом и подбородком, с приставшими к платью листьями.
Глаза Ларк, распухшие и покрасневшие, окружали черные тени, но в них горел свет разума. Недавно, судя по следу на щеке, ее ударили. Мэтью видел яркие царапины там, где ее схватил Слотер. Она молча смотрела через расщелину, подняв подбородок, будто желая сказать Мэтью, что все еще в своем уме.
— Ну, — ответил Мэтью настолько непринужденно, насколько мог, когда в его сторону смотрело дуло пистолета, — можешь бросить оружие, развязать этих леди, переползти сюда по дубу как слизняк, каковой ты и есть, чтобы я тебя арестовал от имени Нью-Йорка — города и колонии, — констебля королевы, самой королевы и королевства Англии. Подойдет?
Смысл был в том, чтобы Слотер потерял самообладание, взорвался лягушкой-быком и выстрелил. Расстояние сорок футов — серьезное испытание для точности кремневого пистолета, и Мэтью решил, что тогда он сможет ответить собственным выстрелом и перебраться по этому дурацкому дереву до того, как Слотер перезарядит оружие. Даст Бог.
Но увы, этого не случилось. Слотер просто засмеялся — медленный звон похоронного колокола повис в воздухе.
— Ты стоящий парень, Мэтью, — сказал он, отсмеявшись. Чего именно стоящий, он не сказал, но Мэтью подозревал, что имеется в виду: достойный медленной и мучительной смерти.
— Ларк! — позвал Мэтью, не спуская глаз с пальца Слотера, лежащего на курке. — Как Ты?
— Лучше не бывает, — ответил за нее Слотер. — Вкусная, как пирожное. — Он шевельнул рукой, ствол пистолета поддел белокурый локон. — Объедков хочешь?
Мэтью почувствовал, как внутри закипает котел.
«Подстрекает меня потерять самообладание и выстрелить первым, — подумал он. — Как говорил Прохожий: Ты его хорошо знаешь. Он тебя тоже должен хорошо знать».
— Мэтью! — Голос у Ларк был ровен. Она не сдалась и не сломалась. Невероятно сильная девушка, подумал он мельком. Если они выпутаются, он увезет их обеих в Нью-Йорк, матери обеспечит уход, а Ларк… а что ей? Как он сотрет этот ужас из ее памяти? — Я хочу, чтобы ты знал, что я… мы с мамой… мы…
— Тра-ля-ля, — перебил ее Слотер. — Вот этот — помер?
Мэтью посмотрел на Прохожего. Индеец лежал неподвижно, с посеревшим лицом, открытые глаза ничего не видели. Изо рта стекала струйка крови.
— Да.
— Сбрось тело вниз.
Мэтью посмотрел на него через расщелину:
— Иди сюда и сбрось сам.
— Я вам отдал приказ, юный сэр!
— Ты мне не начальник. — Мэтью посмотрел на него с рассчитано издевательской улыбкой. — А вы меня удивляете, неюный сэр. Закаленный солдат боится мертвого индейца? Он был моим другом, Слотер. Я не стану его бросать в яму, как мешок с мусором.
Слотер помолчал, поводил языком за щеками, потом весело сказал:
— Тогда оставь его стервятникам, мне плевать. Мы же с вами, сэр, займемся вот чем: вашим переходом по этому бревну. Как только вы ступите на эту сторону и я вышибу вам мозги, эти две писюхи будут свободны. Слово чести. Я уже говорил вам, что никогда не вру людям, которые не являются дураками. Вы же, сэр, убедительно доказали, что вы не дурак. Глупец — да, но дурак… нет. Следовательно, я не лгу.
— Я оценил комплимент, сэр. Но, не будучи дураком, чувствую себя обязанным спросить… после моего ухода из царствия земного, как долго они останутся свободными?
— Ах ты! — снова осклабился Слотер. — Сэр, у меня от вас голова болит!
— Ваша правда — это ложь, Слотер. Вы знаете, что я буду преследовать вас, куда бы вы ни пошли. Знаете, что я не остановлюсь. — Сердце его тяжело забилось при этом предположении, что он в ближайшие минуты еще будет жив. — Если вы сдадитесь прямо сейчас, я обещаю…
— Что я в этой гадской петле в штаны не наложу?! — рявкнул Слотер, отчего Фейз отшатнулась и тихо вскрикнула, как испуганный ребенок. — Что мне на могилу гирлянду алых роз положат? — Он сам покраснел, как алая роза, и капельки крови выступили у него из ноздрей. В гневе он снова раздался, надулись огромные плечи, выпятилась чудовищная грудь, губы брызгали слюной, огонь убийства загорелся в ледяной синеве глаз. — Идиот! Констебль липовый! Что ты можешь мне обещать!
Мэтью переждал тираду, потом сказал:
— Я обещаю, что сумею купить вам титул перед тем, как вас повесят, и этот титул будет выбит на вашем надгробье.
У Кэтрин Герральд найдутся нужные связи, и, может быть, удастся ее уговорить пустить их в ход.
Лицо Слотера застыло, челюсть отвисла. Медленно, очень медленно, выражение лица стало возвращаться к нормальному.
— Хорошо сказано, — оценил он. — Единственное, чего я так горячо желаю, и дать это мне… когда? За час до того, как я закачаюсь в петле? И это имя будет выбито на черном кирпиче в заднем конце Хаммер-аллеи? Ах, но это невозможно, Мэтью, золотое сердце. Понимаешь, даже если бы я был таким дураком, что сдался бы, как ты предлагаешь, мне никогда не попасть на ту сторону Атлантики.
— Почему бы это?
— У меня, — сказал убийца, — очень строгий работодатель.
Мэтью нахмурился, озадаченный таким заявлением. Работодатель? Он хотел было спросить, кто имеется в виду, но Слотер резко взвел курок и приставил дуло Ларк к виску.
— А сейчас ты выбросишь пистолет, — велел он, глядя на противника холодными безжалостными глазами. — И быстро, иначе мне придется слегка подпалить некоторые белокурые локоны.
Мэтью не сомневался, что так оно и будет. Хотя Слотер не успеет перезарядить оружие, пока Мэтью переберется по бревну, Ларк это ничем не поможет. Его пистолетик на таком расстоянии бесполезен. Он может отказаться, и… что тогда? Нет, надо подобраться к Слотеру поближе. Попытаться заставить его выстрелить.
Он бросил пистолет в расщелину.
— И сумку тоже. Давай не будем ничего прятать такого, о чем я не знаю. — Когда это было сделано, Слотер опустил пистолет, но держал его между Мэтью и девушкой. — Разумно. А теперь мы все посмотрим, какой из тебя рыцарь. Иди сюда по дереву, как хороший мальчик.
— Мэтью! — крикнула Ларк, но он на нее не смотрел.
— Тише, — сказал Слотер. — Не мешай ему сделать то, что он должен.
Мэтью медленно забрался на ствол, сел на него верхом и начал передвигаться вперед. Очень высоко над предательскими камнями внизу. В горле пересохло, во рту не осталось слюны. Он слышал, как работают легкие, подобно кузнечным мехам, мысль металась в поисках выхода, как спасти всех троих. Если бы он мог заставить Слотера выстрелить до того, как подойдет слишком близко… но расстояние сокращается, и он сможет прыгнуть на Слотера, надеясь, что пуля его не убьет. Для этого англичанина время не хотело ни останавливаться, ни стоять тихо.
— Чуть быстрее, если можно, — сказал Слотер. — Не надо беречь штаны. Там, куда ты идешь, тебе наверняка выдадут новые, да еще и с твоим именем, вышитым поперек задницы.
Мэтью двигался вперед, и уже был почти на полпути. Ноги свисали с бревна, и он подумал, как неприятно было бы потерять мокасин. Любой. Капли пота выступали на лице, стекали струйками под рубашкой.
— Я сделаю это быстро. Как сделал бы для любого достойного противника. Прямо в затылок — свеча погашена, конец. И для них я сделаю то же.
— Мэтью! — позвала Ларк, и когда он на нее оглянулся, то увидел, что она держит за руку мать. Странный свет горел в ее глазах — безумие? Решимость? — Не оставляй стараний! О большем я тебя не прошу!
— А он не оставляет, — ответил ей Слотер. — Прямо сейчас пытается придумать, как ему выпутаться. Видишь, как у него глаза ходят туда-сюда? — Он вышел Из-за спин женщин и помахал стволом пистолета. — Иди, иди!
— Мы с матерью… мы уже мертвы, Мэтью. — И она спросила у Фейз: — Веришь ли ты в Бога?
«Да, мама».
Это было сказано, или Мэтью просто почудилось?
— Веришь ли ты, что не должны мы страшиться тьмы, ибо Он освещает наш путь?
«Да, мама».
— Кончай нести чушь! — прикрикнул Слотер.
— Веришь ли ты в обетование Царствия Небесного?
Ответила Фейз или нет?
«Да, мама».
— И я верю, — сказала девушка.
Резким, сильным, уверенным движением она вырвала шнур из руки Слотера.
Одним прыжком Ларк перебросила себя и мать через край лощины.
И они упали молча.
Мэтью видел, как они разбились о скалы, словно куклы в кружевных платьях.
В горле скопился крик — и застрял камнем. Глаза наполнились слезами.
Слотер заглянул через край. Почесал подбородок стволом пистолета.
— Женщины! — произнес он с видимым отвращением, потом обеими руками нацелил пистолет на Мэтью и нажал на спуск.

Глава двадцать пятая

За краткий миг между вспышкой пороха на полке и вылетом пули из ствола Мэтью схватился крепче за обломок сука и распростерся на стволе. Почти одновременно он почувствовал, как что-то пролетело мимо левого плеча, и ухо высоким свистом защекотал потревоженный воздух.
Щелкнул выстрел, пуля врезалась в листву на той стороне оврага. Мэтью посмотрел — в правом плече Слотера дрожало древко стрелы. Тот тоже смотрел на нее с любопытством. Ствол пистолета дымился, поднятый слишком высоко, когда стрела сбила прицел.
Мэтью оглянулся через плечо и увидел, что Прохожий медленно, с трудом, дюйм за дюймом, приподнялся, чтобы пустить стрелу. Лук выпал из рук индейца, сам он остался сидеть, опираясь спиной на корни. Глаза у него были открыты и теперь в самом деле смотрели куда-то за пределы мира Мэтью.
Слотер бросился в лес, не разбирая дороги. Мэтью метнулся было следом, но вернулся к Прохожему и увидел, что последний вздох уже отлетел, последняя капля силы потрачена, последнее усилие воли сделано.
«Лучшей моей сценой была сцена смерти, где я лежал посреди помостков три минуты с открытыми глазами».
Но главное, черт побери, что Мэтью и правда решил, будто Прохожий уже умер. Джонатан-Краснокожий, Адам-Дикарь, Люцифер Нового Света…
Они все сошли со сцены.
Мэтью взял нож Прохожего. Что-то овладело им, и это была решительность, превосходящая храбрость. Он знал, что почти наверняка умрет сегодня, может быть, в ближайшие минуты, но это все не важно. К этому он был готов. Ум его отсек все, не относящееся к погоне за Слотером.
Он встал, перебежал, перепрыгивая сучья, по бревну, не глядя на лежащие внизу тела, и во всю прыть устремился по пути, проложенному только что Слотером.
За оврагом местность резко уходила вниз. Мэтью прорывался через низкие ветви сосен, дергался, когда по лицу хлестали ползучие растения. Взгляд его метался вправо-влево, он перепрыгнул переплетение корней, потерял равновесие, ощутил боль в правой лодыжке, но не замешкался ни на шаг. Вперед, вперед, и в следующей купе деревьев он увидал Слотера, бегущего ниже по склону, пробивающегося сквозь листву, как раненый зверь.
Слотер бежал, не оглядываясь. Мэтью увидел, как он на ходу возится с мешком. Пытается зарядить пистолет на бегу? Он подумал, что даже такой опытный убийца, как Слотер, вряд ли сумеет это сделать. Он будет искать безопасное место, чтобы остановиться, насыпать порох и загнать пулю шомполом.
Мэтью должен догнать его прежде, чем это случится.
Под ногой скользнула сосновая хвоя. Один неверный шаг — и он растянется на земле. Слотер впереди споткнулся обо что-то, чуть не упал, но налетел на березу и удержался на ногах. Они всё бежали вниз, и Мэтью неуклонно сокращал расстояние, а потом услышал сквозь свое хриплое дыхание журчание воды по камням.
Впереди, у подножия холма, где густо росли деревья, окрашенные ярко-алым, бежал быстрый ручей. Он уходил влево, между каменистыми берегами, и вертел колесо водяной мельницы — строения под темной острой крышей, заросшего ползучими растениями. Сквозь деревья мелькнула деревня в четверти мили дальше и ниже по склону: маленькие домишки, белая церковь, дымящие трубы. Деревенька на окраине Филадельфии.
Слотер устремился к мельнице. На сей раз он позволил себе оглянуться, оценивая, насколько приблизился к нему Мэтью, и одним прыжком взлетел на три ступени мельницы. Развернулся лицом к преследователю. Мэтью увидел выдернутый из мешка рог с порохом, увидел, как размытой полосой мелькнула рука Слотера, вложившая пыж и пулю. Блеснул извлеченный из гнезда шомпол.
Лианы хватали за ноги. Мэтью вырвался и бросился вперед. Услышал, как шомпол входит в ствол.
Шомпол выдернут. Порох на полку. Закрылась полка.
«Не успею», — подумал Мэтью.
Пистолет повернулся к нему. Большой палец на курке.
Курок назад.
Боевой взвод.
Пистолет смотрел ему в лицо, и боек пошел вниз, когда Мэтью прыгнул вверх, выжимая из ног каждую унцию силы, нож в руке уже наносит удар.
Услышал щелчок кремня, шипение искр. Дым окутал его, но еще до выстрела и вылета пули пистолет дрогнул и отклонился, потому что Мэтью всадил локоть Слотеру в запястье и ударил ножом в ребра. Но с той же быстротой Слотер отступил в сторону, перехватил руку Мэтью, чтобы нож не ударил в тело, и по инерции оба они ввалились в дверь.
Прямо во внутреннюю механику мельницы. Где валы и зубчатки вращались со звуком, похожим на приглушенный гром. Мэтью и Слотер рухнули на половицы, покрытые густым слоем желтой пыли и высохших листьев, надутых ветром в окна без стекол. Мэтью не выпустил нож. Откатился прочь от Слотера, а тот быстро вскочил — лицо его было бледным от пыли, из глаз рвался огонь убийства. Он снова раздулся, стал чудовищем с огромными плечами и бочкообразной грудью. Древко сломалось во время схватки, но судя по движениям этого человека, он не ощущал боли.
Слотер метнул в Мэтью завертевшийся в воздухе пистолет, и Мэтью успел уклониться, спасая зубы. А Слотер полез в мешок и вытащил зловещего вида нож с роговой ручкой. Наверное, подумал Мэтью, этим ножом и перерезан был веревочный мост. Темное пятно рядом с рукоятью свидетельствовало о том, что этот нож знал и другую работу.
Ни секунды не медля, Слотер налетел на Мэтью, полосуя ножом воздух. Мэтью отступал, иногда нанося удары ножом, но протыкал только воздух там, где только что было тело. Даже раненый, этот человек обладал невероятной быстротой и ловкостью.
— Ложись, Мэтью, ложись, — с придыханием шептал Слотер, кружа возле Мэтью. — Ложись, я тебя просто убью, ты только ложись.
Ложиться Мэтью не намеревался, но все равно отступал, готовый проткнуть Слотеру кишки, если придется. Слотер не отставал — как гурман, учуявший невероятно вкусный бифштекс.
Слотер сделал финт — и отпрянул. Переместился вправо, медленно кружа лезвием в воздухе. И все время смотрел Мэтью в глаза. Еще финт — и резкий выпад в сторону груди Мэтью, но он понял и успел уйти в последнюю секунду. Сам ударил ножом, рассчитывая поднырнуть под защищающую руку Слотера, когда тот выпрямился, но с тошнотворной ясностью тут же понял, что слишком медленно движется, и Слотер схватил его свободной рукой за запястье. Взметнулся нож с роговой ручкой, и Мэтью перехватил руку до того, как клинок его достал. Они стали бороться, стукаясь спинами о стену. Рухнули полки, рассыпалась деревянная утварь, четыре дубовых ведра раскатились по полу.
Противники ломали друг друга, и пыльное лицо Слотера надвинулось на Мэтью. Ближе, еще ближе, и Мэтью уже стало страшно, как бы Слотер не откусил ему нос. А Слотер засмеялся — медленно, глубоко, и пальцы у Мэтью немели от давления его руки. Шершавые ногти впились в кожу. Нож начинал выскальзывать.
— Еще чуть-чуть, вот сейчас, — шептал Слотер прямо ему в лицо. — Сейчас сломаешься, уже начал. Послушай, как хрустят косточки!
И Слотер так резко вывернул руку Мэтью, что боль парализовала, ударив вверх до самой шеи. Мэтью вскрикнул — и от страха, и от боли, — когда нож выпал из онемевших пальцев и стукнул об пол. Слотер выпустил руку Мэтью и ногтями ударил в глаза, но Мэтью сумел отбить удар, хотя и цеплялся отчаянно за руку Слотера с ножом. Тогда Слотер схватил его за куртку, и, демонстрируя потрясающую силу одной руки, швырнул к противоположной стене.
Мэтью рухнул на колени. Во рту стоял вкус крови, стены плыли перед глазами.
Слотер подошел почти лениво, держа нож в опущенной руке. Он даже и не запыхался.
— Дорогой мой Мэтью, теперь-то ты понял? Чтобы меня выбрить, нужно двое таких, как ты. Увы, есть только…
Одно из деревянных ведер лежало близко. Мэтью схватил его и запустил в голову противника.
Слотер уклонился с быстротой змеи, но все же ведро зацепило его по голове, сорвало повязку, и убийца зашипел сквозь стиснутые зубы. Из жуткого вида красной борозды над ухом снова хлынула кровь.
— Черт побери! — заревел Слотер, пошатнувшись назад и прижимая руку к ране. «Как ты смеешь!» — говорил его тон. Слотер быстро моргал — кровь залила глаз. — Черт…
Он не закончил проклятие, потому что Мэтью вскочил на ноги и изо всех сил ударил противника в зубы. Даже падая, Слотер взмахнул ножом, полоснул Мэтью по груди, прорезав оленью шкуру, ткань жилета и полотно рубашки так же легко, как корочку на ветчине.
Слотер рухнул на спину — половицы застонали и вздрогнули. У Мэтью не было времени беспокоиться о порезе на груди — он сверху ударил ногой по руке с ножом, еще раз, еще… у этого типа железная хватка? Слотер пытался поймать Мэтью за ногу, потом взметнул руку и ухватил за куртку, но пальцы на другой руке дрогнули, и нож выпал. Мэтью нагнулся его подобрать, но снова ему в глаза метнулись ногти Слотера. Он успел лишь отбить нож, чтобы убийца не дотянулся сразу, и оружие мерзкого разрушения попало под вращающееся колесо.
Слотер поднялся на колени. На голове наливалась алым рана от стрелы. Мэтью снова ударил его в зубы, но на сей раз Слотер лишь осклабил кровавую пасть.
От удара кулаком в грудь воздух вышел у Мэтью из легких, другой удар пришелся в правую скулу, третий — в челюсть. Голова откинулась назад, а убийца уже встал и гнал Мэтью к механизмам, где зубы шестеренок, со стоном входя друг в друга, готовы были содрать кожу с черепа.
Этого Слотер и хотел. Он пригнул голову Мэтью к колесам и стал давить рукой на затылок. Мэтью упирался, напрягая все мышцы, жилы выступили на шее, он дергался, пытаясь вырваться, колотил назад обоими локтями, но слишком сильна была хватка. Мэтью знал: еще несколько секунд — и быстро иссякающие силы закончатся, а вместе и он, и Слотер его выбреет. И все же он дрался, и знал, что обречен на поражение. Да, Слотер ухнул, когда локоть угодил ему в живот, но гибель — только вопрос времени.
Мэтью почувствовал, что уходит. Что сдается, хочет он того или нет. «Не оставляй стараний»? Он испробовал все, что мог. Значит, не вышло. И все, кто погиб… все зря.
Слотер освободил руку, чтобы ударить Мэтью по затылку — искры посыпались из глаз, закружились красные кометы. Из темноты, что смыкалась над ним, Мэтью представил себе, что Слотер подался вперед, и Мэтью в дюймах от зубьев услышал шепот, странно знакомый:
«С визгом, хохотом и воем все сметаю на пути! Лошадь, что меня догонит, вам вовеки не найти!»
Скоро. Очень уже скоро.
«Не оставляй стараний».
«Прости, — подумал он. — Сил больше нет».
Что-то попало в колесо.
Не лицо Мэтью, а что-то другое, вроде камешков. Кто-то бросил их в окно, так это звучало. Мэтью услышал — четыре или пять их стукнуло в колесо и отскочило. Один зацепил шею, будто ужалил.
Слотер тут же отбросил его прочь, как тюк грязного белья. Мэтью рухнул на колени, уставился на пол, куда капала его кровь. Он выдохся, и ничего не осталось. Кажется, сейчас он потеряет сознание и будет тут лежать, как баран для… ну да.
— Кто там? — взревел Слотер, подобрался осторожно к ближайшему окну, выходящему на лес. — Кто там, прошу прощения? — Дипломат, да. — У нас тут частное дело!
Что-то прокатилось мимо лица Мэтью. Он проследил глазами.
Стеклянный шарик.
Зеленый. Нет, не совсем зеленый. С синим завитком.
У Мэтью закружилась голова. Он его видел. Видел же? Да, где-то.
— Выходи! — заорал Слотер. Снова полез в мешок — бездонный мешок ужасов — и вытащил бритву. Такого зловещего блеска Мэтью никогда не видел в зеркале, когда брился.
— Кто-то за нами шпионит, — буркнул про себя Слотер. — Я сейчас разберусь, ты тут подожди. А я разберусь. — И громче: — Выходи! Где ты?
Мэтью не хотел оставаться на праздник резни. Оглянувшись через плечо, он увидел окно в дальней стене мельницы.
Если уходить, то самое время.
Он заставил себя встать.
С отчаянием человека, убегающего от воплощения Сатаны, он побежал, или похромал, или как-то добрался до окна. Под рев метнувшегося следом Слотера он из последних сил выбросился в окно.
И несколько секунд действительно ехал на водяном колесе, потому что упал среди лопастей. Потом его понесло вниз, он ударился правым виском о дерево и вдруг оказался в воде, несущейся прочь от мельницы. Насколько глубок поток, он не знал, но если ноги и доставали дно, Мэтью этого не заметил. От холодной воды он было очнулся, но сейчас в глазах снова темнело, свет мерк. Мэтью пронесло мимо торчащих из воды камней. Он пытался ухватиться — не получилось: течение было быстрое, а реакция у Мэтью отставала на несколько секунд. Поток свернул направо, закружил Мэтью вихрями белой воды и прибавил скорости.
Видел бы его сейчас Грейтхауз, подумал Мэтью. Было бы над чем посмеяться — просто до слез. Силы в нем — как в мокрой тряпке. Зрение уходило, все уходило, предавало его, вкус крови во рту, какой-то ком в голове. Может быть, это конец, подумал Мэтью. Лицо то и дело погружалось в воду, и сил не было поднять голову.
Возможность взять Слотера он упустил — тут тоже есть над чем посмеяться. Да и была ли у него такая возможность — Слотера «взять»? Ой, вряд ли. Этот человек не знает препятствий.
Мэтью очень, очень устал. Ноги не доставали дна. Поток уносил его прочь, и Мэтью услышал рев, который в ином случае привлек бы все его внимание, но сейчас лишь заставил отметить, что жизнь исчислена до минут и он мало что может сделать.
Впереди был водопад.
Мэтью перестал напрягать шею, и лицо ушло в воду. Он был весь — один плавучий кровоподтек. Одна сплошная неудача. И с этим тоже мало что можно было сделать.
Но ведь попытаться можно?
Нет, хватит уже попыток. На сегодня хватит. Просто дрейфовать, и чтобы вынесло в какую-нибудь страну, где нет страданий ни для ума, ни для тела.
Он поднял лицо — вода шипела, неслась мимо валунов с мшистыми бородами. По обе стороны потока стоял густой лес. Впереди виднелся туман — дымка водяных брызг. Пена водопада. Ноги зацепили каменистое дно, и тут же оно ушло прочь. Шум воды стал громче, и Мэтью подумал, насколько крут там водосброс. Может быть, его швырнет в глубокий водоворот под скалой, или бросит прямо на камни и утопит мешком с переломанными костями. Лишь бы быстро.
«Я поручаю тебе быть моей стрелой», — сказал Прохожий.
«Тянись… тянись вверх», — послышался голос Ларк.
Мэтью увидел, что сейчас проплывет мимо большого камня в нескольких футах справа. А дальше — водосброс и конец.
Если он сейчас погибнет, понял Мэтью, Слотер будет двигаться дальше и дальше, действительно неудержимый. Если он сейчас погибнет, Прохожий и Ларк отдали жизнь ни за что.
И об этом трудно было думать. И даже это вынуждало хотеть смерти. Наказать себя за то, что был таким слабым.
Камень приближался, очень быстро.
Мэтью заплакал. О Прохожем, о Ларк и ее родных. О себе.
Потому что понял, что жребий его в этой жизни лежит не где-то в стране за пределами страданий ума и тела, а именно на пути этих страданий. Он сам на это подписался — под контрактом с агентством «Герральд». И, быть может, таков жребий всех людей, и осознание этого тебя либо сломает, либо укрепит. Как, по словам Ларк, говорил ей отец: в жизни есть только два пути — вверх или вниз.
Большой камень приближался, а Мэтью подумал, что есть в слезах своя хорошая сторона: они промывают глаза.
Слотер скоро будет здесь, можно не сомневаться. Будет его искать, чтобы закончить работу. Может быть, подумал Мэтью, у него есть семь или восемь минут. Но даже если бы было всего две минуты, даже одна, он обязан выбраться из этого потока и не дать ему сломать стрелу Прохожего.
Вот он, большой камень.
Преодолевая боль, Мэтью забил ногами, подплыл, ухватился.
Очень долго пришлось вылезать. Семь минут? Десять? Он понятия не имел. Избит и измотан, вот в чем сомневаться не приходилось. Сплевывал кровь — прикусил щеку в какой-то момент. В голове пульсировала боль, зрение то возвращалось, то слабело, мышцы ног сводило ноющей судорогой, шею будто вывернули. Но он вылез, переплывая от валуна к валуну, хватаясь за мшистые бороды, подтягиваясь, пока наконец не сумел встать и войти в лес на нетвердых ногах.
Шатаясь, как пьяный, двинулся он по густой чаше, тут же оступился и свалился в яму, полную лиан и сухих листьев. Там он остался лежать на спине, и мир медленно вертелся вокруг. Мэтью надеялся, что, если Слотер пойдет вдоль потока, то решит, что водопад завершил его работу. И все же он знал, что это убежище ненадежно, знал, что надо встать и идти — но не мог. Заставив себя перевернуться, он встал на колени и начал вкапываться в листья — спрятаться, как раненый крот.
Занимаясь этой маскировкой, он услышал в лесу голос:
— Ладно, выходите! Слышите меня?
У Мэтью сердце чуть не выскочило из груди. Он распластался плашмя, зарывшись в листья, в ноздри бил запах земли и гнили. Мэтью затаил дыхание.
— Да что за игру вы тут затеяли? — кричал Слотер. — Не видите, что я ранен? У меня времени на это нет!
Мэтью не шевелился.
— Вы все не так поняли! — продолжал Слотер. Голос его перемещался. — Это на меня напали! Вор пытался меня убить!
Слышно было, как хрустят листья у него под ногами вдоль берега. «Он не со мной, — понял Мэтью. — Он с тем, кто швырял камешки. То есть нет… шарики. Но кто же это?»
— Выходите, я вам все объясню!
Мэтью знал, что все объяснение сведется к удару бритвы.
Слотер замолчал. Он шел дальше, прочь от укрытия, где затаился Мэтью. Заглядывает за водопад? Увидел что-то, подтверждающее, что некий нью-йоркский констебль мертвее вчерашнего пирога?
Мэтью снова мог дышать, но все равно не двигался. Да и вряд ли сумел бы двинуться, подумал он, даже если бы захотел. Здесь ему было безопасно, под слоем сухих листьев. Или хоть была иллюзия безопасности, а это все, о чем он сейчас просил.
— Ну ладно! — услышал он издали голос Слотера. — Не хотите — как хотите!
И больше ничего.
Мэтью подумал, не позвать ли на помощь того, кто кидал камешки — то есть шарики, — но мысль эта прожила недолго. «Что дальше будет делать Слотер?» — подумал он. Что стал бы делать любой человек со стрелой в плече и кровавым порезом на голове? Нашел бы врача, пока еще может стоять. Он бы пошел в деревню — Колдерз-Кроссинг, или как там ее — и поискал там врача.
Мэтью решил, что какое-то время нужно отдохнуть. Недолго. Все равно быстро Слотер никуда не доберется, а ему, Мэтью, отдых необходим. Силы нужны. Полежит, пока не будет уверен, что сможет идти, не падая. А потом встанет и пойдет в деревню искать врача. Нет… сначала лучше констебля. Скажет, чтобы прихватили пистолет или два. Лучше три. И еще пять человек.
«Еще не все, — подумал Мэтью. — Еще не конец».
Глаза у него были закрыты, хотя он не помнил, чтобы закрывал их.
Он не погрузился в сон — он провалился в бездну.
Когда глаза открылись снова, свет потускнел и стал пурпурным.
Сперва Мэтью не понял, где он и как тут оказался. «Наступает ночь, — подумал он. — И почему я закопан, и во что?»
Вдруг в беспорядке и поспешно вспомнилось все — как в книжке с картинками, написанной сумасшедшим. Надо вставать, сказал он себе. Слотер внизу, в деревне, где бы она отсюда ни была. Вставай, вставай!
Мэтью шевельнулся, но его пронзило болью — руки, ноги, голова, скула, грудь — всюду. Кости будто выдернули из суставов и вставили обратно как попало. Может быть, он застонал — сам не услышал. Какой-то испуганный зверек метнулся прочь. Медленно, не обращая внимания на вопли каждого взывавшего к нему синяка, Мэтью стал выкапываться из листьев. Голова болела адски, и чтобы делать что-то, нужно было сосредоточиться невероятным усилием. «Это мне нужен доктор, — подумал Мэтью. — Потом, быть может, когда Слотер будет за решеткой».
«Вставай, вставай! Ну!»
Он попытался. Ноги не удержали, Мэтью покатился в подлесок и сухие ветки.
Багровый свет гас. Ощущалась уже ночная прохлада, хотя земля была теплой.
«Сейчас я чуть отдохну и снова попробую, — подумал Мэтью. — Вот чуть-чуть. Просто еще сил мало». Но он не кончился, нет. Он жив. И не сдастся, что бы там ни было. Будет пытаться и пытаться.
И ведь это уже что-то, да?

Часть пятая
ДОРОГА В ПАРАДИЗ

Глава двадцать шестая

— Олли? Там тебя кто-то спрашивает.
Он оторвался от работы и посмотрел на Присциллу. Та сперва постучала, и лишь потом вошла в мастерскую в глубине дома. Она никогда сюда не вторгалась, только если что-то очень важное этого требовало, и он ценил ее уважение к своему уединению: уединение означает сосредоточенность, сосредоточенность — производительность, а производительность — прогресс.
Оливер отложил пинцет и поднял прикрепленные к очкам увеличительные линзы, чтобы лучше видеть Присциллу. Линзы, отполированные по его собственным чертежам оптиком доктором Сетером ван Кампеном здесь, в Филадельфии, могли показать мошку слоном, а мельчайшую шестеренку — гигантской. Не то чтобы он работал с мошками или слонами — нет, конечно, — а вот шестеренки всех размеров у него на столе бывали всегда, и сейчас, конечно, тоже лежали тут россыпью. Но эта россыпь, постороннему показавшаяся бы жутким беспорядком, для Оливера была приятным для ума набором загадок — или частей головоломки, ждущих, чтобы их уложили в нужные места.
Он очень многое любил на этом свете. Прежде всего, он любил жену. Любил за то, что она на шестом месяце, любил ее пухлость, каштановые кудри, свет в ее глазах, имя Олли, которым она его называла — прилично и сдержанно днем, но ночью она умела придать этому имени оттенок игривый и даже порочный, и вот это благословенное событие приближалось. Любил за то, что она уважает его рабочее уединение в этой залитой солнцем комнате с высокими окнами. Любил сияние солнца на пинцетах и щипцах, на ножницах по металлу и зажимах, надфилях, молоточках и прочем содержимом ящика с инструментами. Любил тяжесть и ощущение меди, волнистость дерева, едкий запах китового жира и медвежьего сала, божественную геометрическую красоту зубцов, уверенность винтов и игривость пружин. Если бы Присцилла не сочла это слишком странным — в частности, еще и поэтому он любил уединение, — он бы сознался, что каждому инструменту он дал отдельное имя, всем молоточкам, клешам и так далее, и иногда он тихо говорил: «А ну-ка, Альфред! Вложи вот это в Софию и закрути как следует». Или что-то еще, поощрение ради успеха. Да, подумал он, быть может, это звучит не совсем прилично, но кто когда сказал, что изобретатель должен быть приличным?
Или, иначе говоря, занудливым?
Еще он любил порох. Его густой, почти земной запах. Его силу и возможности. Его опасность — да, и за это тоже любят.
— Кто это? — спросил Оливер.
— Он поинтересовался, не это ли дом Оливера Квизенханта. Сказал, что для него жизненно важно говорить с тобой.
— Жизненно важно? Так и сказал?
— Именно так. Он… гм… несколько пугающего вида. Я вернусь и спрошу, как его зовут, если хочешь.
Оливер нахмурился. Ему было двадцать восемь лет, и совсем недавно он был холостяком — пожизненным, как уверял он друзей за кружкой эля в «Семи звездах». А два года назад встретил пухленькую девушку с каштановыми локонами и сияющими глазами — ее богатый отец хотел починить часы голландской работы у себя в гостиной. Никогда в жизни он не чинил часы так долго, и странно было — чинить часы и желать при этом, чтобы время остановилось.
— Нет, не надо. — Он отодвинул стул и встал. — Если жизненно важно, я думаю, мы должны узнать, в чем дело.
Она поймала его за руку:
— Олли, — сказала она, глядя на него с мольбой. Снизу вверх, потому что он был тощий как жердь и ростом шесть футов три дюйма, а она — маленькая и пухлая. — Он… может быть, он опасен.
— Правда? Что же, опасность — мое ремесло. Хотя бы отчасти по крайней мере. Пойдем узнаем, что он хочет.
В комнатах было место для всего, и все было на своем месте. Первое, чему научила его Присцилла — что художник не обязательно должен жить в беспорядке. Не обязательно набивать дом книгами, исписанной бумагой, колесиками, мешками пороха и свинцовыми шариками, оставлять на полу фарфоровые банки со смазкой всех видов, от которых, если разбить, остается жуткая грязь. Тем более когда на свет должен появиться новый Квизенхант. Так что у Оливера осталась мастерская, где упорядоченный беспорядок был его раем, а Присцилле достался весь дом — кроме, естественно, погреба.
Еще он любил, когда она называла его художником. В первый раз это было в саду ее отца, когда он посмотрел ей в лицо и спросил сам себя, что, собственно, значит термин «пожизненный холостяк».
Присцилла закрыла дверь, когда ходила его звать. И сейчас она стояла рядом с Оливером, вцепившись в рукав его кремовой рубашки.
Он открыл дверь. Стоявший снаружи человек обернулся, оторвавшись от созерцания парада фургонов, телег и прохожих на Четвертой улице.
— Оливер Квизенхант? — спросил гость.
Оливер кивнул, когда прошло первое оцепенение. Кажется, он услышал в этом голосе нотку… чего? Облегчения? Да, пожалуй. И Присцилла была права: перед ним стоял тощий и загрубелый кожаный чулок прямо из дебрей — так казалось. С самой границы, где индейцы отрубают людям руки и ноги и варят в котлах себе на ужин. Выглядел посетитель так, будто ему случалось видеть эти котлы. Может, он сам едва от такого котла сбежал. Возраст? Лет двадцать шесть или двадцать семь? Трудно было сказать из-за лиловых кровоподтеков на правой скуле и на лбу. Налитые кровью глаза, под левым наклеен пластырь. Под глазами черные впадины, общая мрачность облика… то ли двадцать семь, то ли пятьдесят. Недельная или больше щетина, путаница черных волос, руки обернуты грязной кожей, разорванные винного цвета панталоны и того же цвета жилет, заляпанные грязью чулки, заношенная белая рубашка и куртка оленьей кожи в грязи. А на ногах — честное слово! — индейские мокасины.
Разведчик, наверное, подумал Оливер. Идущий впереди и расчищающий дорогу, принимая на себя риск, на который способны лишь самые храбрые. Или самые безрассудные.
Таких вот людей, подумал он, называют всадниками провидения.
— Я Мэтью Корбетт, — представился посетитель. — Можно мне войти?
— Я… видите ли, сэр, я сейчас очень занят. Я хотел сказать, было бы лучше всего вам прийти как-нибудь в другой…
— Я хочу с вами поговорить об одном из ваших изобретений, — продолжал Мэтью, будто и не слышал. — Взрывающийся ларец.
— Взрывающийся… а, да. Эти вот. Вы имеете в виду сейф без ключа? Западню для воров?
— Называйте как угодно. Я хотел бы знать, как он попал в руки убийцы по имени Тиранус Слотер.
— Слотер? — Квизенхант порылся в памяти. — Извините, не могу вспомнить такого имени. Никакому преступнику я западню не продавал.
— Вы уверены?
— Абсолютно. У меня тщательно записано, кто покупает мои… — он чуть не сказал «шедевры», но вовремя поправился: — изделия.
Мэтью не знал, чего можно ожидать от этого человека. Квизенхант был тощ и долговяз, руки у него слишком велики для костлявых запястий, а ноги — здоровенные, как баржи. Большие карие глаза, белокурые волосы с вихром, торчащим надо лбом экзотическим растением. Мэтью уже выяснил, что Квизенханту двадцать восемь лет, но выглядел он моложе. Что-то почти детское было в нем, в этой чуть согбенной осанке, в интонациях, поднимавшихся к последнему слову каждого предложения. Этому впечатлению способствовали многочисленные веснушки на вишневом румянце щек. Квизенхант казался Мэтью двенадцатилетним переростком, напялившим отцовские туфли с пряжками, белые чулки, темно-коричневые панталоны, кремовую рубашку и галстук в желтую полоску. Всплыли в памяти слова «ошибка природы».
Пришло время выкатывать пушку.
— Я представитель закона из Нью-Йорка, — заявил Мэтью. — В данном случае можете видеть во мне руку королевского суда. Я ищу Слотера, и у вас может быть необходимая мне информация.
— А! — поспешно ответил Квизенхант и поскреб пальцем нижнюю губу. — Но тогда… почему вам не обратиться к властям Филадельфии? Верховного констебля Абрама Фаррадея я знаю лично.
— Обратился. Он послал меня к вам.
— Я думал, вы разведчик с индейской границы, — сказал Квизенхант почти разочарованно.
— Разрешите? — Мэтью жестом показал, что хочет войти.
Был момент некоторой неловкости, когда хозяин дома посмотрел на супругу, будто спрашивая, одобрит ли она появление такого грязнули в своем царстве, будь то нью-йоркский констебль, разведчике границы или король уличных попрошаек. Но она грациозно кивнула Мэтью, отступила на шаг и спросила, не желает ли он лимонаду.
Квизенхант провел гостя по коридору в свою мастерскую, и здесь Мэтью увидел, насколько человек может любить свое призвание.
Три дня назад в слабом свете раннего утра Мэтью вышел, спотыкаясь, из лесу к деревне ниже плотины. И почти тут же встретил человека в коричневой шерстяной шапке, в сером сюртуке, который шел из дома в дом, неся зажженный факел.
— Кто здесь? — заорал человек, и Мэтью решил, что разумнее будет ответить, потому что на него смотрел раструб мушкетона.
«Индейцы тревожат», — сказал ему караульный по дороге к деревенскому констеблю по имени Иосафат Ньюкирк. Городок назывался не Колдерз-Кроссинг, а Хоорнбек. Как сообщил тот же караульный, расположен был городок на Филадельфийском большаке милях в четырех от города. «Индейцы сделали себе боевой раскрас, — сообщил караульный по дороге. У Мэтью все еще раскалывалась голова, зрение то и дело отказывало, но кое-как он функционировал. — Эй! Тебе тоже от них досталось?»
«От кого?» — спросил тогда Мэтью.
«Да от индейцев же! Они тут так и ползают вокруг!»
Небольшой поселок Хоорнбек был на военном положении. Повсюду встречались вооруженные мужчины, ведущие брыкающихся лошадей. Женщины собрались кучками, держа на руках младенцев или успокаивая перепуганных детей. Когда Мэтью провели в кабинет констебля в беленой городской ратуше, какой-то клерк сообщил, что констебль Ньюкирк отправился объезжать посты. Мэтью не мог терять времени. Он попросил, чтобы его отвели к местному врачу, и через несколько минут уже был у двери белого домика с темно-зелеными ставнями у озера.
Доктор Мартин Леве, медведь с короткой стрижкой, бурой бородой, где уже просвечивала седина, и карими глазами, прикрытыми стеклами очков, поспешно зазвал его внутрь, положил на стол, поставив по три свечи с каждой стороны от головы Мэтью, и начал осматривать раны, пока его жена кипятила воду для чая и горячих полотенец.
— Повезло, — сказал доктор басовитым рокотом, отдавшимся у Мэтью в ребрах. Тронул корку запекшейся крови под глазом — Мэтью только сейчас понял, что ногти Слотера свое дело сделали. — Чуть выше — и эти когти оставили бы вас без глаза. И удар по голове весьма нехороший, судя по размеру кровоподтека. Очень опасный. Сколько пальцев я показываю?
— Три, — ответил Мэтью, когда сосредоточился и три из шести пальцев исчезли в клубах дыма.
— Откройте рот. Зубы не проглотили?
— Сэр… послушайте. Я не затем пришел. Я ищу человека, который наверняка к вам приходил… — «какой сегодня день?» — вчера. — Описать Слотера было просто. — У него в плече должна была торчать стрела.
— Вы имеете в виду земельного спекулянта сэра Эдмунда Жадни, от лорда Шелби? Его приводил констебль Ньюкирк.
— Сэр Эдмунд Жадни?
— Ему здорово досталось. Индейцы напали на его отряд, всех перебили — где-то в пяти милях от города. Я зашил ему рану на голове, вытащил стрелу из плеча и сделал что смог. Дал еще бутылку бренди для снятия боли.
— И где он сейчас?
— Я ему предложил остаться у меня под наблюдением на ночь, но он решил снять комнату в таверне. «Под грушей», возле большака. Сильной воли человек, надо сказать.
— Я должен идти.
Мэтью стал слезать со стола, но его прижали обратно два медведеподобных доктора с бурыми бородами.
— Не так быстро. Сэр Жадни должен вернуться к десяти часам, то есть через два часа с лишним — мне надо посмотреть швы. А тем временем давайте я вас обработаю. И расскажите мне, что случилось.
Через пять минут Леве пулей вылетел из дома, ища констебля Ньюкирка.
Они вернулись не сразу, потому что к неразберихе прибавился еще один эпизод: Ньюкирк разговаривал с караульным, не способным что-либо укараулить, потому что его собственную лошадь украли прямо от коновязи на Мейн-стрит за час до того. А потом Ньюкирк, тощий седобородый мужчина с грустным лицом собаки, которой не дают спокойно поспать, внимательно выслушал рассказ Мэтью, от которого стал еще грустнее. Он закурил трубку, выпустил клуб дыма и сказал.
— Что ж, ладно. — Вздохнул так, будто предыдущая фраза все объяснила. — Давайте я сейчас соберу еще людей и навестим сэра Жадни. Каково бы ни было его настоящее имя.
Когда Мэтью услышал о краже, он, естественно, подумал, что Слотер взял лошадь и поехал последние мили до Филадельфии верхом. Но констебль, вернувшись из «Под грушей», рассказал другое.
— Похоже, ваш мистер Слотер вчера отлично поужинал. — Ньюкирк выпустил клуб дыма, Леве приложил пластырь к ране Мэтью. — Все хотели послушать про индейцев, и каждый рвался оплатить его счет. А рассказывал он хорошо. Меня одурачил. Только у нас последние стычки с краснокожими были более шести, даже семи лет назад. Ты, Мартин, помнишь. Они тогда спалили сарай у Кеттли, подожгли его сено.
— Я помню.
— Побегали еще вокруг с воплями, пустили в крышу несколько стрел и унеслись. — Ньюкирк свистнул и показал рукой, как быстро умчались краснокожие. — В свои леса, в свое царство. Да, обманул он меня.
— Он украл лошадь? — спросил Мэтью. — Да?
— Лошадь? У Бена Витта? Нет, вряд ли. Разве что он сумел оказаться в двух местах одновременно. Ваш мистер Слотер, — Мэтью очень неприятно было слышать это выражение, — сговорился вчера вечером с одним бродячим торговцем. Тот сказал Дэйзи — это, значит, Дэйзи Фиск, невестка моя, — что едет в Филадельфию. И весь товар с ним в фургоне. Так что ваш мистер Слотер уехал с торговцем до того, как кто-то украл у Бена лошадь.
Сообщив эти нежеланные новости, Ньюкирк продолжил пускать клубы дыма.
— Констебль! — Мэтью рукой отмахнулся от дыма. — Так чего же вы не пошлете за ним погоню? Его же можно поймать до того, как…
— Уже в городе, — перебил Ньюкирк. — Пусть теперь у городских голова болит. — Он почесал плешь и выглянул в окно на озеро так, что стало ясно: он бы все отдал, лишь бы у него было утро для рыбалки. — Вот так вот. Вы говорите, в лесу лежат тела?
— Молодой человек сейчас никуда идти не может, — заявил врач. — И сможет не скоро. Я удивляюсь, как он вообще сюда добрел.
— Тогда тела подождут, — решил Ньюкирк. — Но забавно.
— Что забавно?
— Да этот ваш мистер Слотер. Такой весь убийца и все такое, как вы говорите. Уехал с торговцем. — Ньюкирк тихо и коротко рассмеялся. — Который ножи продает.
Сейчас, через три дня после Хоорнбека, Мэтью стоял на пороге мастерской Оливера Квизенханта, разглядывая полнейший беспорядок: стопки книг и бумаг на полу, полки со всякими непонятными металлическими предметами и инструментами, ящики, из которых вываливаются еще бумаги, стол с мелкими медными и деревянными колесами, еще инструменты, а посреди всего этого — грифельная доска на колесах. И ее покрывали сверху вниз и справа налево схемы чего-то вроде разнокалиберных дверных петель и защелок, зубчатых колес, головок сверл и механизмов, которых Мэтью никогда не видел. Некоторые из них могли быть с далекой планеты — например, что-то вроде тележного колеса с двумя крыльями летучей мыши по бокам.
«Конечно, я знаю Оливера Квизенханта, — сказал ему сегодня утром верховный констебль Фаррадей. — Сумасшедший часовщик. Нет, я говорю со всем уважением. Он и правда очень талантливый изобретатель. Этот ларец с защитой разработал специально для нас. Кстати, мистер Корбетт… расскажите еще раз, как это вы упустили Тирануса Слотера?»
Мэтью посмотрел на другую полку, где лежали разные циферблаты для часов — металлические и деревянные.
— Сколько же вы их сделали?
— Часов? Двенадцать. Работаю сейчас над тринадцатыми. Я их делаю три-четыре в год — в зависимости от сложности, которой хочет клиент.
— А что вот это? — Мэтью показал на половину колеса с крыльями летучей мыши.
— Часть внутренней работы над тринадцатыми. Я не суеверен — тринадцатые часы, все такое, но с разрешения клиента делаю часы, которые будут… ну, хлопать крыльями каждый час. Вот здесь на схеме видны все рычажки и молоточки, которые будут приводить крылья в движение. Я думаю декорировать их черной материей, обернутой вокруг деревянной рамы. Черный циферблат и, наверное, эмалевые цифры. Клиент, к счастью, хорошо принимает мои находки, у него уже есть два моих изделия.
Мэтью посмотрел на мастера:
— А почему вы не заставили часы мяукать? Как черная кошка?
— Ну… — Квизенхант посмотрел себе на руки, — наиболее близкий к этому звук — скрипка. Когда я усовершенствую свою самоиграющую скрипку, тогда… может быть.
— Самоигра… — Мэтью предпочел не углубляться. — Я не столько интересуюсь вашими часами, сколько…
— Западней для воров, да, вы говорили. Значит, вы знаете об этом моем увлечении?
Мэтью кивнул:
— Да, Фаррадей мне говорил.
— Ага. — Жена Квизенханта принесла светло-желтый лимонад и подала Мэтью. — Возьмите ваш стакан, — сказал изобретатель, — и спустимся со мной в подвальную мастерскую.
— Там ужасно грязно, — предупредила хозяйка.
— Полагаю, мистер Корбетт это сможет выдержать. — Он остановился зажечь свечу и жестом позвал Мэтью за собой.
Спускаясь по лестнице. Квизенхант последовательно зажигал свечи в висящих на стене подсвечниках. Запах пороха Мэтью почувствовал, как только открылась дверь. Квизенхант обошел помещение, все так же зажигая свечи на стенах, и Мэтью увидел, что находится в тире с каменным полом. На стене около лестницы висели с полдюжины пистолетов. У противоположной стены стояли две круглые мишени, обтянутые парусиной, одна побольше, другая поменьше, и в каждой столько дыр, что уже торчала солома. Эштон Мак-Кеггерс был бы здесь как дома со своими пистолетами и мишенями-манекенами по кличке Элси и Розалинда.
— Меня всегда увлекало огнестрельное оружие, — сказал Квизенхант, когда зажег последнюю свечу и желтый отсвет заиграл на пистолетах. — Вот эти — моей конструкции. Посмотрите, вот этот вот я испытывал последнее время.
Он взял с круглого стола не пистолет, а короткий клинок с украшенной витой рукоятью.
— Это же шпага, — заметил Мэтью.
— Правда? — Квизенхант пару раз взмахнул оружием и повернулся к мишени. Послышался щелчок хитро замаскированного курка, поставленного на боевой взвод, полыхнули искры, повалил дым, и пистолет, ствол которого находился под клинком, выстрелил. В середине большой мишени появилась дыра.
— Интересно, — оценил Мэтью. — Включить пистолет в бой на клинках.
— Так было задумано. А спусковой крючок скрыт в рукоятке. — Квизенхант показал устройство Мэтью. Из дула все еще шел дым. — Я возлагаю на это оружие большие надежды, но, к сожалению, в нынешнем виде оно требует большой доработки. Трудность в том, чтобы сбалансировать и шпагу, и пистолет.
Мэтью подумал, что фехтовальщик-новичок вроде него самого мог бы воспользоваться длинной дистанцией поражения этой вот шпаги. Потом он заметил пистолет, висящий на стене среди ружей.
— Можно? — спросил он. Квизенхант кивнул, и Мэтью взял оружие в руки. — А что это такое?
— Моя радость и гордость, — ответил изобретатель.
Это был пистолет с тремя стволами — один поверх двух, — но всего с одним бойком. Деревянный корпус его был черным и гладким, стволы синели сталью. Тяжелый в руке, но отлично сбалансированный. В общем, впечатляющая штука.
— Заряжаются все три ствола одновременно, — пояснил Квизенхант, поднося свечу поближе. Свет заиграл на странном и красивом оружии. — Когда производится выстрел из первого ствола, надо снова взвести курок, и шестеренка повернет второй ствол в положение стрельбы. Потом, после выстрела, взвод курка подгоняет третий ствол.
— И как вы назвали эту систему?
— Ротатор.
— Ага. — Пистолет произвел на Мэтью серьезное впечатление. — И все эти три ствола и правда стреляют?
— Ну… — Квизенхант опустил голову, поковырял пол носком ботинка. — Иногда да, иногда нет. Серьезные проблемы с третьим стволом, который — по моим расчетам — стреляет только в тридцати шести процентах попыток. — Он пожал плечами. — Вы видите, что у всех стволов одна полка, так что стрелок, к несчастью, должен насыпать на нее порох перед каждым выстрелом. Моя цель — ускорить процесс стрельбы настолько, насколько это в человеческих силах.
— Понимаю. — Мэтью услышал, что у него голос — как у ошарашенного школьника. — Если можно будет спросить, то за сколько продается подобное оружие?
— Это лучший из двух экземпляров такой конфигурации, но я его не продаю. С ним еще очень много надо работать.
Мэтью неохотно повесил ротатор на крюк. Что бы он только не отдал, чтобы такой пистолет был с ним в лесу в битве со Слотером!
Потом он заметил другой пистолет, с длинным стволом, а над ним — медный цилиндр, похожий на подзорную трубу.
— Тиранус Слотер, — вдруг произнес изобретатель. — Да! Вспомнил имя. Это один из двух разбойников, которых поймали… два года назад, кажется?
— Два года и чуть больше, чем четыре месяца. Вы для этого и делали взрывающийся ларец, верно?
— Да, верно. Верховный констебль Фаррадей и некоторые из городских чиновников обратились ко мне с просьбой поймать разбойников, наводящих ужас на Большой Филадельфийской дороге. Они знали мой интерес к огнестрельному оружию, но… поскольку они квакеры, то хотели что-то не смертельное. Такое, что поразит разбойников, может быть, оглушит или ослепит на время, нужное, чтобы их захватить.
— Понимаю. А вы свою работу всегда подписываете?
— Законченную работу — всегда, — ответил Квизенхант. — Я своими изделиями горжусь.
Мэтью отпил лимонада и нашел в нем больше сладости, чем кислоты. Но и при этом заживающий порез во рту защипало.
Поняв, что Слотер сумел ускользнуть из Хоорнбека, Мэтью не знал, что делать дальше. Конечно, он мог обыскать всю Филадельфию, и уже был в конюшнях, описывая Слотера всем подряд, но по сути следов не осталось.
Если не считать одного.
Взрывающийся ларец, где хранилось неправедное богатство Слотера. Ларец, где снизу на дереве была выжжена надпись: «О. Квизенхант, Фил», и номер «6».
— Я знаю, — сказал Мэтью, — что внутри ларца есть устройство, поджигающее порох. И молоток, падающий со звуком выстрела. Но как открыть ларец, не вызвав падение бойка?
— Очень просто. Защелки на пружинах. А у спускового механизма два варианта. В первом защелки надо сдвинуть до упора по горизонтали, пока они не откроются. Тогда освобождается главная пружина и срабатывает боек. Во втором варианте их надо сдвинуть по вертикали. Защелки открываются туго — это вроде предупреждения потенциальному вору.
Мэтью понял, что имеется в виду. Ударить в лица разбойников дымом и искрами, чтобы после этого их быстро арестовать. Он вспомнил ларец, который открыл Грейтхауз — там защелки были вертикальные. Значит, «безопасное положение» у них было бы горизонтальное. Слотер явно знал, какой вариант в его распоряжении.
— И сколько вы сделали ларцов?
— Шесть. В первом был непредусмотренный дефект, и он сработал раньше времени. Второй выпал из кареты и сломался. Третий и четвертый фактически использовались несколько месяцев, но никогда… то есть не послужили своей цели до поимки бандитов.
— А пятый и шестой?
— Припоминаю… их я продал за хорошую цену. Одному из моих постоянных клиентов.
— То есть вы хотите сказать, что пятый и шестой ларец никогда не использовались никем, кроме этого клиента?
— Насколько мне известно, дело обстоит именно так. Эта моя клиентка сказала, что ей самой нужна защита от воров, потому что она не до конца доверяет некоторым своим работникам. Она даже решила сразу купить пару.
— Клиентка? — переспросил Мэтью. — И как ее имя?
— Миссис Джемини Лавджой. Ей принадлежит «Парадиз».
— Парадиз, — повторил Мэтью.
— Миссис Лавджой владеет фермой «Парадиз», — пояснил Квизенхант. — Это на юге, несколько миль от города, между Ред-Оук и Честером.
— Фермой? — Мэтью подумал, что говорит как идиот.
— Это называется фермой, — сказал изобретатель, — но миссис Лавджой — кстати, весьма благородная и очаровательная женщина, — занимается там уходом за пожилыми людьми.
— За пожилыми.
«Прекрати!» — одернул сам себя Мэтью.
— Да. Это место, где… как бы это сказать… туда родственники привозят пожилых людей, которым нужен особый уход, а семья его обеспечить не может.
— То есть это значит, что они больны?
— Бывает, что больны. А бывает, что… с ними трудно справиться. Управлять ими. Как с детьми. Их трудно кормить, или… гм… ну, многое бывает. Она мне рассказывала.
— Это квакерское учреждение?
— Думаю, деньги она получает от города, если вы об этом. Но концепция принадлежит ей. Она надеется, что со временем эта идея наберет популярность.
— Отличная концепция, — негромко сказал Мэтью, снова рассматривая пистолеты. За приветливым выражением лица Мэтью попытался скрыть резкий укол памяти: Грейтхауз читает псевдонимы Слотера из ордера на передачу в тот день в Вестервикской больнице:
«Граф Эдвард Баудервайн, лорд Джон Флинч и граф Энтони Лавджой».
Лавджой.
Интересное совпадение. Весьма.
— Послушайте, — начал Квизенхант, скребя в затылке. — Вы мне хотите сказать, что одна из ловушек для воров, которые я продал миссис Лавджой, попала в руки этого преступника? Слотера?
— Да. Это номер шестой.
— Очень-очень странно. Я их ей продал… это записано у меня в книге там, наверху, но я уверен: это было задолго до того, как поймали тех преступников. И я ее видел с тех пор много раз, и никогда она не говорила, что ее ограбили или что украли ларец.
— Да, — согласился Мэтью. — Странно.
— Но как это можно тогда объяснить?
Мэтью подумал над этим вопросом. Повертел его так и этак. И ответил вопросом на вопрос:
— Вы не знаете, где я могу купить приличный костюм?

Глава двадцать седьмая

— Дорогой мой мистер Шейн! — сказала женщина, встав с кресла, когда он вошел в комнату. — Очень, очень приятно. — Она шагнула вперед медленно и грациозно, протянула руку, и Мэтью по всем правилам ее поцеловал, подумав, не прикидывает ли она сейчас, как именно будет его убивать.
Но улыбалась она вполне тепло.
— Садитесь, прошу вас. — Хозяйка показала на стул напротив себя за черным лакированным письменным столом. — Опал, — обратилась она к служанке, которая провела Мэтью в комнату, — будь добра, возьми у мистера Шейна шляпу и плащ. И принеси ему… что бы вы предпочли, сэр? Чай, кофе? Стаканчик бренди?
— Чай — это прекрасно. Если можно, очень крепкий.
Мэтью повернулся посмотреть на служанку — ему показалось, что она покосилась на его пах.
Он снял свежекупленные темно-серый плащ и темно-зеленую треуголку, протянул их девушке, которая — и это уже не показалось — при этом потерлась об него бедром и повернулась к выходу. Мэтью решил, что у нее большая практика, потому что она умело прикрылась плащом и сделала все очень быстро — осталось только ощущение покалывания.
— Садитесь, садитесь! — настаивала миссис Лавджой, указывая на стул. Она все еще улыбалась, все так же тепло. Может быть, она и не хотела его убивать. Может быть, она ничего не знала о чудовище по имени Тиранус Слотер; может быть, найдется разумное объяснение, как у Слотера в руках оказался шестой капкан для воров, который сделал Оливер Квизенхант и продал ей.
Может быть, может быть. Но сегодня Мэтью все равно намеревался прийти под именем молодого юриста Мики Шейна, не отступая от роли. Шейн — так назвала его Фейз Линдси. А Микой звали очень доброго и энергичного портного на Спрюс-стрит. Этот портной посмотрел на золотую монету, предложенную ему Мэтью, и сразу взялся подгонять по фигуре темно-зеленый сюртук, оставленный в лавке, когда молодой купец, для которого шили на заказ, потерял существенную сумму на собачье-крысиных драках в лесу к северу от города. Чуть подвыпустить, чуть подобрать — и пес готов к бою.
С визита Мэтью в дом изобретателя прошло два дня. Бритва и горячая ванна сотворили чудеса. И от синяков осталось лишь легкое напоминание, хотя все же они то и дело пытались вмешаться в беседу, и пластырь под глазом тоже еще должен будет какое-то время с ним побыть. Прошлой ночью в пансионе миссис Энгвайр, где Мэтью остановился, он размотал кожаные повязки с ладоней и ног и увидел, что раны более или менее зажили. Подумалось, что сейчас с Грейтхаузом. Дай Бог, чтобы ему повезло. А сейчас надо думать только о завтрашнем дне и встрече с Джемини Лавджой.
Итак, ясным прохладным утром он взял себе лошадь в конюшне на Четвертой улице, проехал веселым пасторальным маршрутом по пологим лесистым холмам, среди жирных полей, просторных пастбищ и аккуратных каменных стен, и сразу за таверной «Быстрый плуг» повернул коня на хорошо ухоженную дорогу к северо-западу. Вскоре он увидел оседлавшую дорогу кованую арку ворот, выкрашенную белым и с вывеской «Парадиз» синими буквами. Да, он явно приехал в чье-то представление о Небесах.
— Полагаю, скоро мы должны ощутить первое дыхание зимы, — заметила миссис Лавджой, садясь напротив.
— Непременно, — согласился Мэтью.
— Я очень люблю осень. Этот бодрящий воздух так освежает, так начинаешь оживать после изнуряющего лета!
— Просто нет слов, насколько оживаешь.
Он заметил, что она скользнула взглядом по синякам и по пластырю.
— Значит, у вас для меня письмо?
— Да, мадам.
Мэтью достал из внутреннего кармана сюртука конверт, на котором Квизенхант написал: «Глубокоуважаемой миссис Джемини Лавджой относительно мистера Мики Шейна». Правильная рекомендация никогда не помешает. Он протянул конверт хозяйке, та одним движением ножа для бумаг вскрыла его. Пока она читала письмо, Мэтью попытался прочитать ее.
Ей было хорошо за сорок, и она была очень красива — красотой львицы. Львиц Мэтью, разумеется, никогда не видел, но описания читал, и миссис Лавджой под них подходила. Гордая корона темно-медных волос, зачесанных назад и уложенных спадающими на плечи локонами, подошла бы скорее льву, но тем не менее присутствовала. Седина пока проявилась не очень сильно, хотя уже виднелась на висках. Не маленькая женщина, но и не слишком крупная, ширококостная — и не пытающаяся это скрыть за платьем с избытком воланов и кружев. Одета она была просто — в очень красивое платье цвета индиго с кружевами у горла и на манжетах, а на ногах у нее были вполне удобные черные туфли с черными лентами.
Мэтью смотрел, как она читает. Она вдумывалась в каждое слово, подперев рукой подбородок. Мэтью вполне мог ее себе представить как львицу на скалистом троне африканских холмов, высматривающую в красноватой дали пыльный след потенциальной добычи. Он уже отметил, что глаза у нее чисто зеленого цвета, широко расставленные и слегка миндалевидные, подбородок резкий и твердый, лоб высокий, как и положено царственной кошке. Нос длинный, заостренный, рот достаточно большой, чтобы перегрызать кости. О Господи, он же думает мозгом Хадсона Грейтхауза! Мэтью еще не разглядел как следует ее зубы и не был уверен, что хочет этого. Джемини Лавджой медленно моргала, думала не торопясь. Мэтью отметил, что на ней нет колец, но на обоих запястьях филигранные золотые браслеты.
С помощью одной из двух золотых монет, которые оставил ему Слотер после резни в доме Линдси, Мэтью постарался тщательно изменить свою внешность. Новый сюртук, новый плащ, новая треуголка — все это нужно было для маскировки. На ногах красовались новые ботинки, которые его друг портной нашел для него у друга-сапожника по разумной цене. Мокасины свою задачу выполнили, и когда Мэтью их снял, они были готовы развалиться.
— Мистер Шейн! — вдруг сказала женщина, будто чтобы повторить его имя. Она не отвлекалась от письма. — Как там мой друг Оливер?
— Очень хорошо. Вы знаете, что через четыре месяца Присцилла ждет ребенка?
— Да, знаю. Я ее видела на рынке… когда же? А, в конце августа. — Она отложила письмо, улыбнувшись быстро и непроницаемо. — Вот наш чай.
Трущаяся-бедром и кидающая-взгляды-в-пах Опал внесла серебряный поднос, на котором стояла чашка чая. Мэтью взял ее вместе с предложенной льняной салфеткой и поймал на себе взгляд Опал. Она уставилась на него, чуть приоткрыв губы, и он подумал, кто же в этой комнате истинная львица. На девушке было серое платье плотного муслина и бесформенный серый чепец, ничуть не прибавлявший женского обаяния — что, наверное, и было его назначением. Чепец укрывал угольно-черные волосы, а глаза, смотревшие на Мэтью так пронзительно, светились синевой, почти лопаясь от жаркой оценки. Она была стройной, жилистой, дюйма на два выше шести футов даже на плоских черных каблуках. На губе и в правой ноздре Мэтью заметил металлические колечки. И пугала она его до судорог.
— Спасибо, Опал, — сказала миссис Лавджой, возвращая письмо в конверт. — Сейчас ты мне больше не нужна. Иди в прачечную и помоги там.
— Да, мэм. — Опал сделала короткий реверанс им обоим и забрала с собой поднос.
— Всегда что-то нужно сделать, — пояснила миссис Лавджой. — Стирка, готовка, уборка… но такова теперь моя жизнь, мистер Шейн. Мое призвание.
— И это призвание восхитительно, как говорит Оливер.
Он внутренне вздрогнул и предупредил сам себя, чтобы не проявлял слишком много энтузиазма.
— Иногда восхитительно, а иногда просто трудно. — Она чуть наклонила голову, будто чтобы рассмотреть Мэтью под другим углом. — Я хочу, чтобы вы поняли: «Парадиз» очень, очень дорог. Мои гости — я всегда называю их гостями, потому что настолько их уважаю — нуждаются в самой лучшей еде, внимании и уходе. Но перед тем как я назову вам годичную плату — которая будет наименее высокой из всех наших вариантов, — позвольте меня спросить вас о ваших обстоятельствах.
Мэтью отпил чаю из чашки — и бросился вперед.
— В начале года я открываю адвокатскую контору. Мы с женой…
— В Филадельфии? — перебила она. — Свою контору?
— Да. Мы с женой переезжаем из Нью-Йорка. У нас сын, и мы ожидаем прибавления.
— Поздравляю.
— Спасибо. — Мэтью убрал с лица улыбку. — Но я боюсь, что с дедушкой у нас возникнут трудности. Он в солидном возрасте, семьдесят два года. В декабре будет, — решил он добавить для единства стиля. Он будто рисовал картину, как это делает Берри. — Бабушка уже несколько лет как умерла, а мой отец скончался во время переезда. Мать… ну, мать встретила в Нью-Йорке одного джентльмена, вышла за него замуж, и они вернулись в Англию.
— Таков наш мир, — вздохнула миссис Лавджой.
— Да, место испытаний. Но… дело в том, что мой дедушка…
— Как его фамилия?
— Уокер, — ответил Мэтью.
— Активное имя для активного человека?
— Именно. — Мэтью позволил себе мимолетную улыбку. Решил, что самое время тронуть пластырь под глазом. — К сожалению… последнее время он слишком активен.
— Я как раз любопытствовала. Прошу прощения, если вы меня поймали на разглядывании.
Теперь она быстро показала зубы в улыбке и тут же спрятала. А ясные зеленые глаза не улыбались, как отметил Мэтью. Никогда не улыбались.
Он ничего от нее не воспринимал. Ничего не чувствовал. Но чего он ожидал?
Мэтью обвел взглядом комнату, будто собираясь для следующего признания об испытаниях этого мира. Конкретнее, об испытаниях для молодого адвоката, которому нужно избавиться от неудобного нароста, мешающего двигаться по жизни. Дом, снаружи выкрашенный белым со светло-голубым орнаментом — того же цвета, что буквы в слове «Парадиз», — был обычным двухэтажным жилым домом, который мог бы принадлежать любой даме со средствами. Со вкусом обставлено, выдержано в неброских тонах, оконные стекла без единого пятнышка и дорожки не осквернены грязными сапогами. Интересно, не лежит ли сейчас тут наверху Тиранус Слотер, нянчащий свои раны. Потому что Мэтью показалось, что Лавджой Лавджоя видит издалека и два Лавджоя — пара.
— Совсем недавно он меня ударил, — продолжал Мэтью. — Несколько раз, как вы сами видите. Он злится из-за своего положения, но жизнь такова, какова есть. Он не ладит с людьми, он сварлив, он не может работать, и… я должен сказать, что не хочу, чтобы моя жена и мой сын с ним жили, а уж тем более тот ребенок, который должен родиться.
— А кто с ним сейчас? Ваша жена и сын — и только?
— Нет. Он под замком… прошу прощения, в гостях у моих друзей в Нью-Йорке.
Миссис Лавджой посмотрела ему в глаза, опять-таки не выдав никаких чувств и мыслей.
— Судя по вашему описанию, трудный случай.
Мэтью не понял, то ли эта ее лощеная холодная манера его подтолкнула действовать быстрее, чем он собирался, то ли ему хотелось ее встряхнуть. И он сказал:
— Я, знаете ли, опасаюсь, что он как-нибудь ночью возьмет нож и всех нас зарежет прямо в кровати.
Реакции не было никакой. Лакированная поверхность стола выражала больше чувств, чем лицо этой женщины.
— Фигурально говоря, — добавил Мэтью, несколько засуетившись.
Она подняла руку:
— О, я вас понимаю. Целиком и полностью. Я много видала подобных случаев. Пожилой человек, не привыкший к зависимости, вдруг видит, что его возможности резко ограничены — болезнью, упадком сил или переменившимися обстоятельствами. Очень часто такое напряжение разрешается гневом. У вас и вашей жены есть обязанности, накладываемые семьей и профессией, и в этом его проблема. Вы сказала, что Уокеру в декабре исполняется семьдесят два? — Она подождала, пока Мэтью кивнул. — И он сильный человек? В хорошем физическом здоровье?
— Я бы сказал, что в основном да.
Он все искал какую-то реакцию, хоть что-то. И сейчас не знал, понял бы он, что это реакция, даже если бы ее увидел.
Миссис Лавджой подобрала нож для бумаг и повертела его в руках.
— Я обнаружила, мистер Шейн, за пять лет, которые отдала этой работе — этому призванию, — что наиболее физически агрессивные гости, к сожалению, отличаются наибольшей склонностью… — она поискала слово, — к распаду, когда их помещают в ситуацию, где над ними есть контроль. Со временем все они подвержены распаду, но те, кто… подобен вашему деду, те первыми разваливаются на куски. Вы меня понимаете?
— Отлично понимаю.
Он начал гадать, к чему это все говорится. Возможно, это отразилось у него в глазах как скука, потому что миссис Лавджой наклонилась вперед и сказала:
— Люди вроде вашего деда редко задерживаются больше двух лет. А как правило, и того меньше. Итак: мы будем стремиться устроить его поудобнее, постараемся, чтобы он был доволен, насколько это возможно. Мы будем стремиться кормить его как следует, поддерживать его силы и предоставлять ему какие-то занятия. У нас можно работать в саду, в теплице, в библиотеке, в мастерской. Из города приезжают женщины, которые читают и рассказывают истории нашим гостям. Ваша жена, когда вы переедете сюда, наверняка захочет узнать побольше о «Синих птицах» и об их делах благотворительности.
Она протянула руку, потрепала Мэтью по запястью — очень профессионально.
— Мы заботимся обо всем. Как только вы подпишете соглашение, заботы снимаются с вас. Вы снова можете посвятить жизнь семье и собственному будущему. А если вас волнует будущее дедушки… скажем так: мы надеемся — как, несомненно, надеетесь и вы, — что он проживет еще много счастливых лет, но… но… когда наступит день Господней милости, с вашего согласия он упокоится на нашем частном кладбище. Мы снимаем с вас мысли и заботы о нем, мистер Шейн, и вы будете знать, что он получает самый лучший уход, который только может получить гость «Парадиза». И это я вам торжественно обещаю.
— Ага, — кивнул Мэтью. — Звучит весьма обнадеживающе.
— Пойдемте! — Миссис Лавджой встала, шурша платьем. — Перед тем как мы перейдем к денежным вопросам, позвольте вам показать, что вы покупаете.
Мэтью взял плащ и шляпу и через несколько минут уже шагал за хозяйкой по гравийной дорожке, ведущей вглубь территории мимо дома. Название вполне подходило заведению — здесь определенно было красиво. Дубы и вязы сверкали золотом и багрянцем, по зеленому пруду плавали утки.
Миссис Лавджой продолжала рассказывать на ходу. Сейчас здесь двенадцать гостей мужского пола и шестнадцать женского. Мужчины и женщины живут в разных зданиях, потому что — сказала она — снег на крыше еще не значит, что камин погас. Возраст — от без малого семидесяти до восьмидесяти с лишним, самому старшему — восемьдесят четыре года. Гости из Бостона, Нью-Йорка, разумеется, из Филадельфии, Чарльз-Тауна и многих более мелких городов. О ее заведении узнают из уст в уста, сказала она. Жизнь ускоряется, обязанности растут, и многие — как она это сформулировала — оказываются приперты к стене необходимостью ухаживать за престарелыми родителями. Некоторые гости поначалу очень возмущались, но постепенно мирились со своим положением, принимали реальность и понимали, что так будет лучше для тех, кого они любят. Да, есть, конечно, гости-грубияны, и гости, которые ругаются и дерутся. Но они либо успокаиваются, либо долго не выдерживают.
Врач отсюда в тридцати минутах пути, заверила она. Кроме того, врач приезжает раз в неделю — посмотреть, нет ли заболевших, и вообще проверить здоровье. По воскресеньям приходит священник и ведет службу в церкви «Парадиза». Готовкой, стиркой, уборкой и поддержанием порядка занимаются семь работниц. Очень честные девушки, каждая из них.
— А это наша прачечная, — объявила миссис Лавджой, когда они свернули за поворот.
Перед ними предстала аккуратная постройка белого кирпича с двумя трубами, из которых шел дым. Рядом лежали наготове сложенные поленья, чтобы поддерживать огонь под котлами с бельем. Перед широко открытой дверью стояли три молодые женщины в серых халатах и чепцах. Они оживленно болтали, а еще, как быстро заметил Мэтью, брали понюшки из табакерки. Увидев миссис Лавджой, все три застыли, смех оборвался. Две из них отвернулись и поспешили внутрь, где в удушающей жаре надо было помешивать в котлах белье. Третья слишком поздно заметила, что подруги ее бросили, и так и осталась стоять с табакеркой в руке.
Не успела она отступить в прачечную, как миссис Лавджой резко проговорила:
— Опал! Принеси это сюда. — И вполголоса, обращаясь к Мэтью: — Я их предупредила, что такие скверные привычки здесь не станут терпеть. Простите меня, но я должна буду применить кнут.
Опал приближалась, держа табакерку за спиной, будто это ей чем-то могло помочь. В глазах у нее читалось сочетание трепета и… чего же? Едва подавляемой радости? Губы у нее сильно кривились. Сейчас рассмеется в лицо госпоже?
Этого Мэтью так и не узнал, потому что тут застучали копыта по гравию и со стороны дома миссис Лавджой показался фургон, влекомый парой лошадей. Мэтью и хозяйка отошли в сторону. На вожжах сидел крепко сбитый широкоплечий молодой человек, может, ровесник Мэтью или чуть постарше. На нем была серая вязаная шапка, домотканая рубаха, коричневые панталоны и чулки, на плечах висел коричневый плащ. Волосы были будто выбриты наголо — так показалось Мэтью. Лицо широкое и бледное, с мясистыми губами и кустистыми черными бровями, сросшимися посередине.
— Чем могу быть полезна? — спросила миссис Лавджой.
— Говорить надо, — ответил молодой верзила. Что-то не то у него было с языком или губами, потому что даже такие простые слова прозвучали неразборчиво.
— Я не одна, — ответила она сухо.
Верзила сжал весьма приличный кулак и трижды стукнул по борту фургона.
Миссис Лавджой кашлянула.
— Опал, не могла бы ты продолжить экскурсию по «Парадизу» для мистера Шейна? И, пожалуйста, сделай что-нибудь с этой табакеркой. Мистер Шейн, я вынуждена вас оставить прямо сейчас. Встретимся у меня в доме через… пятнадцать или двадцать минут.
Она уже повернулась и собиралась залезть на сиденье. Мэтью машинально пошел за ней подать руку, как джентльмен.
— Это не обязательно, — сказала она, но не стала возражать, когда он ей помог.
Когда миссис Лавджой оперлась на его руку и поднялась наверх, Мэтью глянул в глубину фургона. Там среди опавших листьев и общего беспорядка лежали всякие принадлежности рабочего: кирка и лопата, несколько досок разной длины, пара фонарей, кожаные перчатки, деревянная колотушка, а под ней — грязный джутовый мешок, который…
— Мистер Шейн? — окликнул его женский голос.
Он заставил себя вернуться:
— Да?
— Вы уже можете отпустить мою руку.
— Да, конечно.
Он выпустил ее руку и шагнул назад, но прежде еще раз глянул на то, что увидел — вдруг это обман зрения.
Но нет, все так.
— Увидимся позже, — сказала миссис Лавджой. — Займись мистером Шейном, Опал.
— Да, мэм, непременно.
Фургон поехал прочь, в глубь «Парадиза». Интересный фургон, подумал Мэтью, глядя, как экипаж катит по дороге и исчезает за группой деревьев. Интересен именно этим грязным мешком, лежащим под колотушкой.
Мешок, на котором было написано красной краской «Такк’ая ра…» Если бы можно было взять мешок, развернуть его складки и морщины, стряхнуть листву, то Мэтью прочитал бы надпись полностью. «Колбасы миссис Такк», а под этим — девиз: «Такк’ая радость!».

Глава двадцать восьмая

— Понюшку?
Табакерка с желтой горкой порошка вдруг оказалась у Мэтью под носом. Он шагнул назад, все еще думая об миссис Такк с ее радостями.
— Нет, спасибо.
— Нечего ржать, стервы! — рявкнула Опал на товарок, когда те появились из дымящегося нутра прачечной. Она взяла две понюшки, в одну ноздрю и в другую, и чихнула с ураганной силой. Потом подхватила Мэтью под руку, еще со слезящимися глазами, и хрипло объявила: — Мне тут мужчина достался! — И потянула его за собой с такой легкостью, как если бы он был соломенный.
Мэтью не препятствовал.
— Ну? — спросила она, бойко вышагивая. — Что смотреть будем?
— А что тут есть стоящего, чтобы посмотреть?
Она улыбнулась, на щеках появились ямочки.
— Вот это ответ! — Опал оглянулась проверить, смотрят ли еще ее сообщницы по преступлению. Увидев, что те вернулись к работе, она выпустила руку Мэтью. — Мало что того стоит, здесь по крайней мере, — сказала она убежденно. Смерила его взглядом от сапог до треуголки. — Эй! А ты ведь не так уж стар, чтобы сдавать муттера или фатера в эту бархатную тюрьму!
— Я хочу привезти дедушку. И вряд ли миссис Лавджой понравится ваша характеристика «Парадиза».
— Я не так себе представляю парадиз! — скривилась она и сморщила нос так, что Мэтью испугался, как бы металлическое кольцо не вылетело. — Нет, черт побери! — Внезапно она поймала себя за язык — сообразила, что сказала не то. Щеки у нее покраснели, она увеличила на несколько футов расстояние между собой и Мэтью. — Послушайте, вы не будете трепаться про мой язык, да? Я всегда из-за него влипаю в жуткие истории. Моя работа и так сейчас повисла на волоске. Растущем из задницы.
— Я трепаться не буду, — пообещал Мэтью, отметив, что девушка очень разговорчивая. Как раз то, что ему нужно.
— Да мне все равно, может, придется шмотки складывать — из-за этой нюхательной пыли. — Опал подняла табакерку, сделанную из дешевой березовой коры и будто купленную у Джейко Довхарта. — Мизз Лавджой на меня раза два в неделю налетает за эту штуку. Если бы Кочан не подъехал, она бы меня как пить дать выгнала с треском прямо на месте.
— Кочан?
— Это который на фургоне приехал. Так она его зовет, в смысле. Сюда пойдем.
Она показала на тропинку, уводящую от дороги в лес. Мэтью уже набегался по лесам, но все же пошел туда, куда она показывала. Подождал и задал очередной вопрос, замаскированный под утверждение:
— Мне казалось, миссис Лавджой мне говорила, что у нее работают только женщины.
— Так и есть. В смысле, те, кто здесь живет в зданиях. Кочан живет где-то не здесь. Приезжает на грубую работу — ну там, крышу залатать, стены покрасить — в этом роде. Да, и еще могилы копает — тоже его работа.
— А, — ответил Мэтью.
— Кстати, — сказала Опал, — вот и кладбище.
Они вышли из лесу и оказались перед кладбищем, окруженным кованой решеткой, покрашенной белым. Здесь царили чистота и порядок, сорняки не допускались, ровными рядами стояли небольшие деревянные кресты. Мэтью насчитал сорок девять. Он не знал, много это или нет для пяти лет такой работы, учитывая возраст и состояние гостей. Вряд ли кто-либо из них прибыл сюда в добром здравии, да и после прибытия оно вряд ли улучшилось.
— После заката здесь еще одна появится, — сообщила Опал. — Вдова Форд ушла сегодня ночью. Очень милая старая леди, особых хлопот с нею не было. И смеялась весело.
— После заката? — Мэтью остановился опереться на ограду. Его любопытство, еще не успокоившееся после джутового мешка, получило новый стимул. — А почему так?
Она пожала плечами:
— А больше никак. Завтра придешь — а тут свежая могила, ночью вырытая. Так это здесь делается.
— Без похорон?
— Есть служба, если вы об этом. Когда врач посмотрит и объявит гостя мертвым, несколько слов скажет проповедник. Вон в той церкви. — Она показала на белое здание, просвечивающее сквозь деревья. — Для всякого, кто может и хочет отдать последний долг. Гроб целый день стоит в церкви. А потом, после заката, Кочан его отво… слушайте, а почему вас так заинтересовало именно это?
— Хочу знать, чего ожидать, — ответил спокойно Мэтью, — когда настанет час моего деда.
— А, да, конечно. Так я и говорю… — Она замолчала и мотнула головой. — Может, мизз Лавджой лучше сама вам расскажет. Я и так уже нашла на свою задницу приключений.
— Ладно. — Мэтью решил не настаивать, чтобы не сбить разговорчивость девушки страхом. — Куда теперь?
Мимо кладбища, мимо самой церкви. Дорога, ведущая мимо церкви, соединялась, как решил Мэтью, с главной дорогой. Дальше стояла скамейка среди деревьев, чтобы любоваться пейзажем, за ней уходил полого вниз луг. И видны были другие беленые дома.
— Вот здесь они живут — в смысле, гости, — объяснила Опал. — Тот, что справа, для мужчин, слева — для женщин. А между ними огород. А дальше — вон там, маленький домик — это где мы живем. Не так чтобы просторно, но своя комната зато у каждой. Там дальше сарай, хлев, она там держит несколько коров и свиней. Ладно, я буду доить корову, но копаться в свинском дерьме не стану, я ей так и сказала.
— Вполне достойный ответ, — сказал Мэтью. — А это что? — Он показал в сторону низкого строения за домом работниц — почти сплошь стекла, сверкающие на солнце. — Теплица?
Он вспомнил, что миссис Лавджой про это упоминала.
— Ага. Она там свои жгучие растения выращивает.
— Жгучие растения?
— Перцы. Мизз Лавджой по ним с ума сходит. Туда войти — так сразу глаза слезятся и вся шкура чешется. У меня по крайней мере.
— У нее какое-то еще дело? — спросил Мэтью.
— Какое такое дело?
— Ну… я бы подумал, что она продает этот перец. Небольшая его часть очень далеко уходит.
— И ошиблись бы, — ответила Опал. — Мизз Лавджой скармливает его своим гостям. Всобачивает его в каждую фигню, извините за выражение. И даже перечный сок дает им пить — утром, днем и вечером.
Мэтью недоуменно наморщил лоб:
— Но зачем, ради всего святого?
— Кровь разгоняет, так она говорит. Поддерживает все в рабочем состоянии. Да не знаю я, ее спрашивайте. А я только знаю, что посмотреть бы вам, как старичье… гости то есть едят свой ужин, слезами обливаются и мычат. Жуть какая-то.
И она закрыла рот рукой, но смех сдержать так и не смогла.
— Вы очень жестокая девушка, Опал, — сказал ей Мэтью, но самому ему трудно было сохранить серьезное лицо — он себе представил описанную сцену. Наверное, он сам жестокий, но он едва не рассмеялся и попытался закрыть рот рукой.
Не успел — Опал повернулась и его поцеловала.
На самом деле она на нем повисла. Прижалась губами к губам с отчаянной жаждой, и Мэтью подумал, что перец по сравнению с ней прохладен. Он отшатнулся, но Опал не отпустила его, впиваясь ртом в рот, засовывая язык, схватившись одной рукой за его ягодицы, и Мэтью подумал, что сейчас его бросят на землю и изнасилуют под деревьями. Но… да, тут и правда Парадиз.
— Давай, давай, — шептала она ему в ухо, прилипнув как вторая кожа. — Прямо здесь, в лесу, наплевать, я там хорошее место знаю. Пошли — тебе когда-нибудь приходилось за церковью? — Он испугался, что эта особа прямо сейчас стащит с него панталоны. — Ты представить себе не можешь, — сказала она чуть не плача, пытаясь тащить его за собой, — старики повсюду, и больные, и умирают прямо на глазах, пойдем, милый, пойдем, дай мне только…
— Опал… — начал он.
— …только чуточку тепла, самую малость, это все, чего я…
— Прекрати.
Он поймал ее за подбородок, заглянул в затуманившиеся синие глаза и понял, что не в нем тут дело, вовсе нет, а в этом вот заведении, с его белой краской и синим узором, с красивыми домами, скрывающими темную сторону парадиза. В сморщенной старческой коже в пигментных пятнах, в старухах, толкующих о давно умерших возлюбленных, в стариках, у которых былые приключения съежились до масштабов ночного горшка. В полуночной тишине и в инее на окнах, в том, как медленно тянется каждый день и как быстро улетает время, как веселый смех доброй старухи Форд прервался бессильным хрипом. Мэтью понял правду этого заведения, а Опал ее знала раньше. Это место, куда тебя помещают, чтобы забыть.
— …прошу, — договорила она, и вдруг выступили слезы и размыли синеву, и она посмотрела на него так, будто ее ударили.
И попятилась. Мэтью решил, что она сейчас повернется и бросится прочь, но девушка остановилась и уставилась в землю, будто обронила что-то и хочет найти.
— Я… — начала она и снова замолчала. Стала тереть рот рукавом, Мэтью подумал, что так она его сотрет до крови. — Я…
Она снова замолчала, и Мэтью понял, что она оценивает свое положение. Когда девушка вновь подняла глаза, они были полны огня и злобы.
— Мне придется сказать, что вы на меня напали, если до этого дойдет. — Глаза у нее пылали. — Если до этого дойдет, — повторила она.
— Не дойдет, — ответил он мягко.
— Я не плохой человек, — заявила она убежденно. — Не безгрешная, как все мы, но и не плохая.
— Мне нужна ваша помощь, — сказал он.
Она молчала, на лице ее мелькнуло недоуменное выражение. Сейчас у нее и вправду был такой вид, будто она повернется и побежит прочь.
— Не уходите, — попросил Мэтью. — Выслушайте.
Вот-вот побежит… вот-вот…
— Миссис Лавджой, возможно, попала в беду. — Мэтью старался говорить потише, но отлично понимал обстоятельства: никто — а тем более госпожа «Парадиза» или ее Кочан — не подойдут по дорожке незамеченными.
Опал посмотрела на него так, как он смотрел на гремучую змею под треуголкой.
— Кто вы такой?
— Спрашивать буду я. Был ли у миссис Лавджой посетитель недавно. Скажем… в последние пять дней?
— Посетитель? Какой еще посетитель?
— Опал, слушайте меня. В последние пять дней. Мужчина. Крупный, с широкими плечами. — Только когда позволяет себе раздуться, подумал про себя Мэтью. — Рыжевато-светлые волосы, с прямым пробором. На висках седеют. Левая половина головы забинтована, прямо над ухом. Очень светлые голубые глаза. Как лед. Приезжал он сюда? Видели вы такого?
— Здесь?
— Да, здесь. Опал, вспомните, пожалуйста, это важно.
— А почему важно? — О господи, подумал Мэтью. — Если это про Китт, то я ничего не знаю.
— Китт? Кто это?
У Мэтью возникло ощущение, что он снова в ночном лесу и не может разглядеть даже собственной руки.
— Ничего я не знаю.
— Тогда ладно. — Мэтью протянул руку, пытаясь ее удержать, хотя она и была от него дальше десяти футов. — Расскажите про Кочана. Он живет где-то здесь?
Она кивнула.
— Где?
Она замотала головой.
Он попытался выстрелить наудачу, думая, что может быть какая-то связь между тем фактом, что ларец Слотера — купленный миссис Лавджой — был завернут в мешок от колбасы миссис Такк, и тем, что такой же мешок лежит в фургоне ее рабочего.
— Вам известна фамилия Такк?
— Кого?
Эти колбаски наверняка слишком дороги для ее кошелька. Но ведь и для Кочана тоже?
— Вернемся к Кочану. И собственный кочан включите в работу, если не трудно. — Мэтью отмахнулся от того, что она хотела сказать, не дав ей рта раскрыть. — Кочан привозил сюда человека на встречу с миссис Лавджой? Последние пять дней? Или после заката?
«Но откуда ей знать? — спросил он себя. — Девушки живут на приличном расстоянии от дома миссис Лавджой».
Опал только смотрела на него, вытаращив глаза. Очевидно, пыталась принять решение. Нелегко ей это было.
— Я веду расследование по поводу миссис Лавджой, — сказал Мэтью. — Лучше вам не знать, как меня зовут. Но я думаю, что человек, которого я ищу, мог…
— Китт узнала, что Кочан мистера Уайта не похоронил, — выпалила она, решившись. — Она мне рассказала. Все, что видела в ту ночь.
При этом странном заявлении Мэтью замолчал. Он понятия не имел, о чем она говорит, но это казалось очень важным — для нее.
— Мистера Уайта положили в гроб в церкви, — говорила Опал. — Чтобы отпевать. Китт велела мне проверить, правда ли, что Джинджер его одела в тот галстук с кружевами, который он всегда носил. Это, говорит, стыд и срам, что такую красоту похоронят. Она задумала пробраться в церковь до того, как Кочан его закопает, и забрать галстук, но я ей сказала, что если мизз Лавджой ее поймает, уши ей оторвет.
Она остановилась, проверяя, что Мэтью за ней успевает.
— Джинджер — это другая служанка? — уточнил Мэтью.
— Да, ее сейчас нет. Но Китт сказала, что хочет эти кружева, и она хотела, чтобы я с ней пошла и взяла их, когда покормим гостей ужином. А я не хотела в это дело лезть. И Китт мне сказала, что поспешит в церковь, проберется и заберет кружево до того, как Кочан вывезет гроб.
— Вывезет?
— У него такая тележка с колесами, чтобы гроб возить. Понимаете, он гробы тоже делает. И Китт пошла сразу, как стемнело, но не успела, говорит, потому что увидела там фонарь Кочана. А главное… главное… она видела, как Кочан запихивал гроб в фургон, и она не поняла, к чему это. Спряталась тогда в лесу, посмотреть.
— Он уже выкопал могилу?
— Я не к этому веду. Китт мне сказала: он открыл гроб и стал туда смотреть. А потом сунул туда руку, поднял мистеру Уайту голову и — р-раз! Сдернул галстук и надел себе на шею. А потом… потом… закрыл крышку и вернулся на кладбище — нахальный, как ни в чем не бывало.
— Значит, он еще не выкопал могилу?
— Да слушай же! — Она подошла ближе, почти рукой достать. — Китт ни хрена не могла понять, и потому за ним пошла. А там на кладбище Кочан ровнял холмик на могиле мистера Уайта. Он могилу закопал. А тело мистера Уайта лежало в гробу, в фургоне!
— Кочан его не похоронил?
— Так я же это и говорю! Не похоронил! Но сделал вид, что похоронил. Ну, Китт соображает, что находится там, где ей лучше бы сейчас не быть, и начинает оттуда сматываться. И тут вдруг из лесу кто-то вываливается прямо перед ней и фонарем ей в лицо тычет. Она, говорит, заорала так, что удивительно, как это у меня не было слышно, развернулась — и вперед, не разбирая дороги. А мне она говорит: «Опал, смотри, никому ни полслова, и я тоже никому». А я ей говорю: «Так чего ж это ты видела?» А она мне: «Не знаю, что это было, но я этого не видела».
— Деньги экономят на гробах, — предположил Мэтью. — На все похороны — один и тот же гроб.
— Да, я так и подумала. — Опал подалась к нему, и глаза у нее снова широко раскрылись: — Но что сталось с мистером Уайтом?
Этот вопрос влек за собой другой: сколько же на самом деле занято могил из этих сорока девяти? А тела — их где-то в другом месте закапывают? Или просто бросают в лесу за «Парадизом»? И если да, то за каким чертом это все надо?
— Я на следующий день пошла посмотреть, — говорила Опал. — Ну, точно, могила была выкопана, зарыта и новый крест стоял. А я подумала: интересно, тут вообще кто-нибудь лежит?
— Интересно, — согласился Мэтью. Но все это не имело никакого отношения к теме Тирануса Слотера. Помимо того факта, что, если миссис Лавджой знает об этом жульничестве, это указывает на преступный склад ума. Но что она может получить от таких действий? Несколько шиллингов, сэкономленных на досках для гроба? — Вы или Китт говорили кому-нибудь об этом?
— Я-то точно нет. За Китт не скажу. Тем более что она через три дня после этого подхватилась и сбежала. Это мизз Лавджой так нам сказала: что Китт опостылела работа и она удрала прямо ночью. Что ж, она не первая, кто вот так с места и на дорогу. А я потом посмотрела: да, ее вещей нету, и сумки тоже. — Опал подняла палец. — Но, — сказала она. — Но я знаю: Китт никогда бы не уехала, со мной не попрощавшись. Вот нутром знаю. А сразу после этого мизз Лавджой говорит, что хочет побеседовать со всеми, с каждой наедине, узнать, отчего же это вдруг Китт так быстро удрала, даже жалованье за неделю оставила. Узнать, что же за тяжесть была на душе у Китт, говорит она. А я сидела напротив и думала только, кто же это вышел тогда и Китт посветил лампой в лицо. И рот я держала точно на замке. Вот теперь вы знаете.
Опал оглядывалась во все стороны — не подползли кто, не подслушивает ли.
Странная история, подумал Мэтью. Вот уж действительно никакого смысла ни в чем. Могилу выкопали и зарыли, но ни гроба, ни тела в ней нет. Гроб с телом поставили в фургон и увезли… куда? Очевидно, Кочан знает. Мэтью был уверен, что и миссис Лавджой знает. А что с Китт? Она и правда сбежала, или же…
У Кочана в глубине фургона лежала очень большая колотушка, вспомнил Мэтью.
Но что же могла видеть Китт такого ужасного, за что ее убивать?
Значит, решил Мэтью, это должно быть связано с важностью тайны.
Если, скажем, некая служанка решила попросить чуть-чуть прибавить жалованья за сохранение тайны, она вполне могла заслужить удар колотушкой. Или решение было принято упреждающее, чтобы та же самая служанка не связалась с кем-нибудь из родственников умершего и не побудила их приехать и раскопать могилу…
— Сегодня, — сказала Опал. — Сегодня он это опять сделает, с вдовой Форд.
Что бы ни делал Кочан, Мэтью знал, что это будет мерзость.
А Мерзость — вполне годилось бы в качестве второго имени для Тирануса Слотера.
Есть тут связь? Мэтью понятия не имел. Но решил, что один слабый след может вывести на другой.
— Давайте я вас лучше отведу обратно, — предложила Опал. Ее голос вдруг зазвучал не по возрасту устало, будто она постарела лет на двадцать. — Да… вы спрашивали про какого-то человека? Я никого похожего здесь не видела.
Она двинулась обратно в сторону кладбища, но Мэтью остался на месте, и она остановилась, поджидая.
— Как ваше полное имя? — спросил он.
— Опал Дилайла Блэкерби.
— Так вот, Опал Дилайла Блэкерби, я хочу дать вам вот это. — Он полез в карман темно-зеленого жилета, зная, что там лежит, вытащил и протянул ей. — Вот, возьмите.
Она подошла, медленно, и когда взяла то, что он ей протягивал, сперва заморгала, потом посмотрела на Мэтью, все так же моргая, потом снова на то, что держала в руках.
— Это… это настоящее?
— Настоящее. — Кольцо было из настоящего золота, конечно. А красный камешек, наверное, рубин, но это уже пусть она сама выясняет. И пускай не говорят, что сокровищу Слотера не был предложен шанс ускользнуть к кому-нибудь. — Я бы на вашем месте его никому не показывал. А еще я бы не стал здесь оставаться слишком долго.
— А почему вы… почему мне…
— Потому что вы мне понравились, — ответил он чистую правду. — Из вас бы вышел хороший детектив.
— Кто-кто?
— Не важно. Если попадете когда-нибудь в Нью-Йорк, приходите в дом номер семь по Стоун-стрит. Запомните?
— Запомню? Черт меня побери, я этого ни на секунду не забуду!
— Я найду обратную дорогу, — сказал он. — Вы только будьте осторожны, слышите?
— Буду, — пообещала она.
Он пошел обратно по тропинке, оставив ее любоваться золотым кольцом с маленьким красным камешком — рубином? — но внезапно она поймала его за рукав и спросила:
— А можно вас поцеловать?
Мэтью сказал: да, это будет хорошо, и Опал выдала ему спокойный, но от всего сердца поцелуй в щеку. Совсем не то, что было за церковью, подумал он, но по сути — может, это и есть кусочек тепла.
Он вернулся к дому миссис Лавджой, на его стук в дверь ответила другая служанка. Нет, сэр, миссис Лавджой нет. Она очень просила вам передать, что ей пришлось уехать по срочным личным делам, но она будет рада заключить с вами соглашение, если вы вернетесь завтра или послезавтра.
— Спасибо, — сказал ей Мэтью. — Передайте ей…
Передайте ей, что я вернусь сегодня ночью, подумал он.
— Передайте миссис Лавджой, что я с нетерпением буду ждать возможности оказаться в ее очаровательном обществе.
И он направился к коновязи, где была привязана его лошадь.

Глава двадцать девятая

Притаившемуся в лесу напротив «Парадиза» Мэтью не пришлось долго ждать, пока появился Кочан.
В синеватых сумерках он привязал лошадь среди деревьев на краю луга ярдах в двухстах в сторону вывески «Парадиза». Ждать пришлось не больше десяти минут, и появился фургон Кочана, едущий по дороге к церкви.
Кочан остановил лошадей, поставил тормоз и слез. Зажег два фонаря и пристроил их у заднего борта фургона. Натянул перчатки, отнес кирку и лопату на кладбище, вернулся за фонарями, снял плащ и начал копать могилу. Судя по движениям, сила у него была исполинская.
Мэтью стоял спиной к дереву. Ему было видно, что Кочан работает если не слишком быстро, то ровно. Однако сам процесс копания интересен не был, важно было, что случится потом с гробом и трупом.
Остаток прошедшего дня он посвятил визиту в деревню Ред-Оук — ближайшее селение возле «Парадиза», в двух милях от него. Деревню окружали фермы и тучные пастбища, где в золотом свете солнца мирно паслись коровы. Сам Ред-Оук состоял из оживленного сельского рынка, главной улицы с лавками ремесленников, трех таверен, двух конюшен и тридцати — сорока домов, разделенных садами, штакетными изгородями и каменными стенами. Переходя с места на место Мэтью, как всякий незнакомец, получил свою порцию любопытных взглядов, но в основном его принимали за человека, чем-то занятого, и оставляли в покое. А занят он был тем, что заходил в лавки и расспрашивал о местном рабочем по имени Кочан. Наиболее содержательный ответ был получен от кузнеца, который, кажись, знал одного малого по прозванию Кочан в Честере, но вообще-то, впрочем, его звали Череп. Или еще как-то. Мэтью от всей души поблагодарил и двинулся дальше.
Посетители таверны тоже мало чем помогли. Мэтью вышел, сел на лошадь и проехал несколько миль до Честера, где провел еще один безрезультатный час. Потом, когда день уже клонился к вечеру, он вернулся по дороге, ведущей в «Парадиз», и решил остановиться поесть и выпить в «Быстром плуге».
— Кочан? — Хозяин таверны помотал лысой башкой с утиным носом. — Не слышал, увы.
Мэтью съел кусок пирога и неспешно тянул эль, ожидая сумерек. Приходили и уходили посетители, одного пьяного пришлось выставлять метлой под зад. Наверное, у Мэтью был достаточно несчастный вид, потому что хозяин вдруг спросил:
— Эй, Джексон! Ты тут такого Кочана не знаешь?
Джексон — толстяк в черной одежде, в напудренном парике, больше всего похожий то ли на проповедника, пугающего адским пламенем, то ли на сурового судью-вешателя, оторвался от второй кружки эля и голосом, похожим на грохот камнедробилки, ответил:
— Не припомню.
— Я знаю это имя, — заявил джентльмен помоложе, хотя и не менее пышных форм, сидевший рядом с Джексоном. — Мне в прошлом году кое-какую работу делал. А кто спрашивает?
Мэтью смотрел, как Кочан копает. Начинало темнеть. Как сообщил фермер, живущий неподалеку от городка Никольсберг, рабочий по имени Кочан умеет так залатать крышу, что всякому нос утрет. Дрова колет так, будто конец света наступает. Краску кладет ровно — комар носа не подточит. И говорил этому фермеру своим гнусавым голосом, что старается подработать, потому что постоянная его хозяйка уж такая прижимистая…
— …сука, он сказал, — сообщил фермер за кружкой эля, которой его угостил Мэтью.
— Прискорбно слышать подобное выражение в адрес леди, — заметил Мэтью.
— Вот как? — Фермер приподнял кустистые брови. — Вы знаете миссис Такк?
До Мэтью дошло не сразу.
— Миссис Такк?
— Так он назвал свою хозяйку. У нее свиноферма к северу от Никольсберга. Колбаски делает.
— Ага, — сказал Мэтью, стряхивая с жилета какую-то невидимую пылинку. — Колбаски.
— Я слыхал, в Филадельфии за ними гоняются. А для местных слишком дорого выходит.
Мэтью прислушался, как шумит ветер в деревьях. Заступ Кочана скреб землю.
Описать миссис Такк фермер не мог — он ее никогда не видел. Нелюдимая женщина, сказал он. Про миссис Лавджой слышал, но и ее не видел никогда. Видно, тоже не очень любит на людях бывать.
До Никольсберга, сказал фермер, дорогой миль семь. Он той дорогой не часто ездит, но сегодня почти до Филадельфии добрался, на распродажу скота.
— А зачем вам Кочан понадобился?
— Да так, — ответил Мэтью. — Слыхал, что работник хороший. Думал просто его найти.
— Он не из тех, кого находят, — был ответ. — Он сам находит, кого ему надо.
Уже почти стемнело. Кочан лопатой трамбовал землю — хорошо работал, без спешки. Потом вернулся к фургону, взял оттуда деревянный крест и двумя мощными ударами колотушки вбил в землю. Убрав инструменты, Кочан с одним фонарем вернулся в церковь, и Мэтью остался гадать, достижима ли вообще низшая точка человеческого зла.
Кочан вернулся, везя тележку с гробом, на котором стоял фонарь. Легко, как жердину, вставил гроб в фургон, отвез тележку в церковь ждать следующей оказии и вернулся. Открыл крышку гроба, посмотрел в лицо вдовы Форд, будто решая, есть ли тут что красть. Свет лампы падал на его плоское лицо, лишенное всякого выражения, даже малейшего признака любопытства. Он явно привык к этой работе, ему даже хватило невоспитанности зевнуть прямо в лицо покойницы перед тем, как опустить крышку на место. Ради декорума он вытащил мерзкого вида одеяло и накрыл им гроб, потом снял перчатки и бросил их в глубину фургона. Надел плащ, повесил фонари на крюки по обе стороны от сиденья кучера. Лошади фыркали и топтались, готовые пуститься в путь.
Кочан развернул фургон. Лошади потащили его в сторону главной дороги, а Мэтью покинул свое укрытие и как можно быстрее и незаметнее направился через луг туда, где была при вязана его лошадь. Садясь в седло, он бросил взгляд на дом миссис Лавджой на той стороне луга за деревьями. Ни лучика в окнах.
Повернув лошадь, он увидел огонь фонарей Кочана и пустился в неторопливую погоню: куда бы ни направлялся Кочан, он не спешил.
И у Мэтью тоже времени было много. Он поглядывал на фонари и следовал за Кочаном под тем же звездным небом, которое смотрело на Ларк, Фейз и Прохожего в ту ночь в лесу. И все так же ощущал себя стрелой Прохожего, запущенной в темноту. Много времени может уйти, чтобы добраться до цели, но он ее достигнет — если постарается. И чувствовал, что продолжает стараться — ради памяти Ларк.
Ужас в домах Бертона и Линдси приходил к нему в кошмаре каждую ночь с самого прибытия в Филадельфию. Наверное, он еще много ночей будет просыпаться в холодном поту. Так и должно быть, такие сцены нельзя забывать. Это часть его наказания. Но одна вещь возвращалась к нему снова и снова, средь бела дня и в кромешной тьме.
Шарики, принадлежавшие брату Ларк. На столе и на полу той комнаты, где произошла бойня. Те, что раскатились по полу на мельнице. Когда их бросил в окно… кто?
В призраков Мэтью не верил. Нет, верил, конечно же. В номере седьмом по Стоун-стрит ошивались два неупокоенных духа кофеторговцев, убивших друг друга во время ссоры. Можно было себя уговаривать, что это голландские камни ворочаются, устраиваясь в английской земле, но часто Мэтью ловил себя на ощущении, что за ним наблюдают, или до него доносился почти неслышный смех, или уголком глаза он замечал тень там, где тени быть не могло. В этих призраков он верил, но в неупокоенный дух, швыряющийся горстью шариков в окно водяной мельницы?
Это было то, чем он думал, но не хотел думать, потому что ответа здесь не было. Мэтью сказал себе строго, что в окно бросили вовсе не шарики убитого мальчика, а камешки, которые его разгоряченный и терзаемый болью мозг неверно распознал. Какой-нибудь местный мальчишка, проходя мимо, швырнул горсть камешков, чтобы не дать одному человеку убить другого. А потом спрятался, когда Слотер ревел и метался.
Но… почему этот мальчик не показался? Почему не пошел привести констебля? Почему, когда Мэтью был в Хоорнбеке, ни один мальчик не прибежал рассказывать о таком событии?
Призрак? Шарики были совсем не призрачные. Довольно громко стучали по половицам, падая, и один ощутимо стукнул Мэтью по шее. Или это все-таки были камешки?
Мэтью решил, что когда это дело будет закончено и местный констебль проинформирован, что мертвые гости миссис Лавджой не пребывают в собственных могилах, он вернется на мельницу и посмотрит, лежат там на полу камешки или стеклянные шарики. Но сперва вот это… и миссис Лавджой придется объяснить, как ее ловушка для воров оказалась хранилищем для клада Слотера. Миссис Лавджой? Или миссис Такк?
Какая связь между госпожой «Парадиза» и королевой острых колбас?
Вспомнилась фраза, сказанная Опал:
«Мизз Лавджой скармливает его своим гостям. Всобачивает его в каждую фигню, извините за выражение. И даже перечный сок дает им пить — утром, днем и вечером».
Далеко впереди покачивались фонари на фургоне.
«Интересно, тут вообще кто-нибудь лежит?» — спрашивала Опал об этом кладбище.
Перед мысленным взором мелькнул Хадсон Грейтхауз, сидящий у Салли Алмонд и потребляющий на завтрак одну из колбас миссис Такк. «Ух ты, жжет!» — сказал он и вытер салфеткой пот со лба.
И Эвелин Шелтон сказала: «Их каждый месяц привозят всего на несколько дней, так что если хотите получить, заказывайте заранее!»
— Легче, легче, — шепнул Мэтью своей лошади, хотя занервничала не она, а он, будто его холодной рукой взяли сзади за шею.
Мысль, которую только что пришла ему на ум, он отказывался рассматривать. Отвергал ее, отбрасывал. Захлопывал книгу на этой странице. Заколачивал гроб. Миссис Такк владеет свинофермой к северу от Никольсберга. Свино-фер-мой. Мясо. Соображаешь? 
Голос Опал снова прозвучал, спрашивая: «А что же стало с мистером Уайтом?»
И настоящий вопрос: что стало со всеми сорока девятью гостями, якобы похороненными за пять лет существования «Парадиза»?
Миссис Лавджой? Миссис Такк?
Сестры по преступлению? Или одна и та же личность?
Мэтью не знал. Это дикое, тревожное и абсолютно тошнотворное предположение он выбросил из мыслей, насколько мог, и стал следить за проблеском фонарей Кочана. Фургон ехал по дороге, лошадь и всадник следовали на расстоянии, укрытые плащом ночи.
Минуло два часа, в течение которых Мэтью не нагонял и не отставал. В дуновениях прохладного ветерка донесся едкий запах свиной грязи, и Мэтью понял, что Кочан подъезжает к месту своего назначения.
Фургон свернул налево. Фонари вдруг исчезли. Мэтью пустил лошадь быстрее, и через несколько минут выехал на лесную тропу, по которой только что проехал Кочан. Огней за деревьями видно не было, но запах свиней заглушал все. Мэтью пустил коня еще быстрее, хотя даже не особо брезгливое животное явно не выражало желания ехать вперед. Проехав ярдов пятьдесят — шестьдесят между двумя стенами густого леса, Мэтью увидел свет фонарей. Тут же он спешился, завел коня в лес и привязал между деревьев. Как следует пробудив в себе храбрость, он оставил треуголку и плащ на седле и стал пробираться через желтые слои дыма, повисшие в воздухе, отравленном тошнотворными миазмами свинарника.
Вечер обещал выдаться восхитительный.
Сквозь деревья и низкорослые кусты Мэтью увидел, что Кочан поставил фургон у стены одноэтажного здания, выкрашенного в тускло-серый цвет. Крыльцо у дома было с веревочными перилами над бревенчатыми ступенями, ставни выкрашены в тот же цвет, что и стены. В окнах горел свет, на крюке рядом с закрытой дверью висел фонарь. Подумалось, не Кочан ли этот дом построил: в добротном на первый взгляд сооружении чувствовалось какое-то уродство, стены казались кривоватыми, и все окна разных размеров. Над желтой крышей изрыгала дым каменная труба, а сама крыша сидела набекрень, как шапка у пьяницы. Наверное, подумал Мэтью, Кочан — мужик рукастый, но дома строить — не его дело.
У коновязи на дальней стороне дома стояла вороная лошадь с белой звездой во лбу. Виднелись контуры других зданий позади дома, где металось пламя фонарей и муть стояла такая густая, что могла бы удушить мула. Судя по всему, там имелся сарай, длинное строение — очевидно, свинарник, еще какая-то хозяйственная постройка — бойня? — и неряшливого вида прямоугольное здание, где могла располагаться коптильня. От хлева доносилось хрюканье и чавканье свиней.
Царство миссис Такк. Да, подумал Мэтью, это уж совсем не парадиз.
Кочана видно не было, гроб стоял открытый. Сместившись на несколько футов в сторону, Мэтью увидел распахнутую дверь погреба. На ее доски падал изнутри какой-то грязный отсвет.
Мэтью присел на корточки, обдумывая ситуацию. Проще всего было бы поехать сейчас в этот самый Никольсберг и стучаться в двери, пока не поднимет кого-нибудь, имеющего отношение к закону. За двадцать минут можно туда добраться. Бегать от двери к двери, устраивая суматоху, если придется. Извините, сэр, что разбудил вас, но Кочан, работник миссис Такк, крадет мертвых гостей из «Парадиза» миссис Лавджой и отвозит их сюда на свиноферму, где уносит в погреб, и не уберете ли вы ваш мушкет от моего лица, сэр?
Кочан появился из двери погреба неожиданно, и Мэтью пригнулся еще ниже. Верзила направился в сторону построек за домом. Мелькнул кожаный передник в темных пятнах и скрылся в тумане.
У Мэтью за спиной что-то шевельнулось — он почуял движение до того, как услышал. Волосы на затылке встали дыбом, потом послышался шорох раздвигаемых каким-то телом кустов. Мэтью резко развернулся, раскрыв от страха глаза — очевидно, кто-то, кого он не учел, сейчас бросится сзади, и придется драться не на жизнь, а на смерть.
Но нет… там никого не оказалось.
Сердце бешено колотилось. Пришлось долго переводить дыхание, пока пульс стал нормальным. Какое-то животное пробежало, подумал Мэтью. Вот черт, так же и поседеть можно.
Он увидел, как Кочан возвращается в дом, держа в обеих руках ведра. Неспешно спускается в погреб, как любой рабочий, занятый очень привычным делом, которое выполнял уже много раз.
Сегодня в пятидесятый.
Мэтью больше не чувствовал себя тут в безопасности. По коже до сих пор бежали мурашки. В любой момент Кочан мог вернуться и закрыть дверь погреба.
Мэтью встал. В глубине фургона лежат заступ, кирка и колотушка, если Кочан их не занес внутрь. Но нет, скорее всего они остались в фургоне. Предстояло принять быстрое решение, которое могло закончить жизнь Мэтью прямо сейчас. Но чем дольше откладывать, тем хуже.
Мэтью выбрался из кустов, подбежал к фургону, три секунды раздумывал, какой предмет взять, отказался от кирки, потому что разносить Кочану кочан он не хотел, и взял колотушку. Подошел к двери погреба, подняв свое оружие, и стал ждать.
И ждал.
Кочана не было.
Изнутри, издалека донеслись звуки топора в работе. Что там рубят — Мэтью боялся думать, но по звуку явно не дерево.
Сделав глубокий вдох, он заглянул внутрь. С балок свисало несколько фонарей. Стены у погреба были земляные, и это был лабиринт комнаток и коридоров. Как ходы крысиной норы, подумал Мэтью, или штольни угольной шахты. В комнате побольше прямо перед ним стояло несколько бочек, лежали цепи и бухты каната, в углу — шкаф, а на полу — стопка джутовых мешков с напечатанным красной краской девизом миссис Такк.
Рубящие звуки раздавались справа. Мэтью осторожно спустился в погреб и увидел на стене коридора тень, отбрасываемую лампой из комнатушки. Тень топора и взлетала и опускалась, рубя тень чего-то, привешенного к потолку. Слышно было, как течет что-то в ведро. Мэтью решил, что туда ему не хочется.
— …нельзя же прийти и сразу, будто только вчера…
Приглушенный голос звучал у Мэтью над головой. Женский голос.
Тюк… тюк… тюк… стучал топор.
— …если бы ты мне помогла, то именно эта дверь могла бы…
Мужской голос ей в ответ.
Знакомый голос. До отвращения знакомый.
— Слушай, Ти! — резко сказала женщина. — Он тебя обратно не примет. Ни сейчас, ни потом.
Голос Ти стал шелковым, заворковал. Той помощи, которая Ти была нужна, он намерен был добиться. Мэтью поднял колотушку, словно хотел ударить обладателя голоса через неровные доски пола. Сердце бешено стучало, пленка холодного пота выступила на лбу. Голос Тирануса Слотера был ему хорошо знаком. А женщина, называющая его «Ти», говорила голосом Джемини Лавджой, только без прежней предупредительности и намного жестче.
В той комнате по коридору Кочан продолжал рубить. Дальше видны были ступени, поднимающиеся к какой-то двери. Когда Мэтью встал на вторую, она скрипнула, и он застыл на месте, ожидая, что либо откроется дверь, либо Кочан прибежит из коридора, но голоса продолжали бормотать и спорить. Два Лавджоя, похоже, завели дискуссию. И Мэтью собирался выяснить, какой же вопрос нарушил любовную гармонию убийцы и… кто бы она там ни была. Осторожно поднявшись по ступеням, он заглянул в щель между стеной и дверью, но увидел только желтый свет фонаря в комнате с темно-коричневыми обоями, а потом припал к щели ухом и стал слушать.
— …вообще не должен был сюда приходить, — говорила она. — Уж куда угодно, только не сюда!
— Я тебе сказал, в пансионе я перестал быть желанным гостем. Честер для меня не земля обетованная.
— Да черт побери! — оборвала она его. Мэтью услышал, как скрипнул стул. Они сидят? За каким-то столом? — Я тебе давным-давно сказала, что с тобой покончила! Не могу я тебе больше помогать!
— Ах, Лира! — Голос Слотера тек нагретым медом. — Не можешь или не станешь?
— Не могу и не стану. Весь день жуем одно и то же. Сколько ты еще собираешься эту кашу размешивать?
— Ну… — Мэтью представил себе, как он пожимает плечами с холодной улыбкой. — Пока не сварится.
Она замолчала. Потом сказала:
— У тебя опять голова потекла.
— Да, бывает, когда волнуюсь. Швы накладывал сельский идиот — чего от него ожидать? Дашь мне какую-нибудь чистую тряпочку?
Нервы у Мэтью плясали. Стук топора прекратился. Но потом начался снова, и Мэтью чуть успокоился — по крайней мере он знал, где Кочан.
Судя по звукам, миссис Джемини Лавджой — она же собственный близнец миссис Такк — прошла куда-то по комнате и вернулась. Снова скрипнул стул, и Мэтью решил, что она села. Он подумал, что сидят они за кухонным столом, потому что слышно было, как звякнула тарелка или стакан.
— Спасибо, — сказал Слотер. — Эх, не видела ты меня, Лира! Прежний огонь вернулся и прежние способности! Когда знаешь, что не сбился с шага, это так украшает жизнь!
— Все равно я тебе не верю. Насчет трех констеблей и индейца.
— Три самых крутых констебля, каких ты только в жизни видела, — повторил он убедительно. — Все — солдаты ополчения, как один. Взяли меня из сумасшедшего дома и обращались со мной как с обыкновенным преступником. Индеец потом появился, я уже говорил. Но я их всех убил, я лично. Перехитрил и завалил всех. Индеец меня достал было, но я его тоже выбрил в решительный момент. Ведь именно тогда я лучше всего действую — когда меня припирают к стенке. Как вот сейчас, дорогая моя. Как сейчас.
— Я тебе не «дорогая». И перестань кукарекать, я твои способности знаю. Не в этом проблема.
— Проблема, — повторил за ней Слотер, — в том, что ты мне говоришь: он в моих способностях не нуждается. А мы оба с тобой знаем, что я был у него любимым работником. Мы оба знаем, сколько раз он мне поручал закрывать счет — больше, чем любому другому. — Миссис Такк молчала, и Слотер добавил: — Смотри, как я аккуратно выбрил Ричарда Герральда. Это же все-таки чего-то стоит?
У Мэтью чуть не подкосились колени. «Выбрил Ричарда Герральда»? Что за безумие!
— Профессор Фелл примет меня обратно, — сказал Слотер в комнате за дверью. — Не даст пропасть зря такому таланту, как мой.
Вот здесь Мэтью чуть не пришлось сесть по-настоящему. Он прильнул к щели глазом, но все равно двух негодяев рассмотреть не мог. Похоже, они сидели где-то справа. Слышно было, что Кочан перестал рубить: стук топора сменился скрежетом лезвия по кости.
У Мэтью мозг трещал, пытаясь вместить все сразу: Тиранус Слотер был в Англии наемным убийцей на службе профессора Фелла. Сводил счеты за профессора, в частности, убивал врагов Фелла, получивших кровавую карту. Ричард Герральд, муж Кэтрин и основатель агентства, числился в списке Фелла на убийство и встретил в Лондоне свою страшную судьбу около десяти лет назад.
«Грейтхауз, — повторил Слотер в хижине преподобного Бертона. — Фамилию не знаю, но поклясться готов, что мы знакомы».
Наверное, дело в том, что Грейтхауз внешне очень похож на своего старшего единоутробного брата, и у Слотера мелькнуло воспоминание, хотя связать одного с другим он не смог.
Слотер убил Ричарда Герральда по поручению своего работодателя профессора Фелла. Очень сурового работодателя, у которого есть привычка убивать сообщников, попавших в тюрьму — ради сохранения тайны. Поэтому Слотер предпочел оставаться в общественной больнице Вестервика и притворяться сумасшедшим, чем хоть сколько-нибудь времени провести в тюрьме.
Как говорил сам Грейтхауз:
«Никто из вызвавших гнев профессора долго не живет».
Даже, очевидно, его собственные наемные убийцы.
— Эту работу ты сделал очень давно, — возразила миссис Такк. Мэтью услышал звон стекла о стекло. Она наливает вино из бутылки? — И это было до того, как обнаружилось, что ты работаешь на себя. Выдаешь себя за дворянина и убиваешь этих девчонок! Это уж ни в какие ворота, Ти! Без его разрешения, не выплачивая ему процента! Ты знал, что если останешься там, то ты покойник. И знаешь, что тебе никогда туда не вернуться.
Слотер ответил не сразу. Когда он заговорил, голос прозвучал хрипло и нерешительно, будто у его обладателя отняли часть силы.
— Тогда скажи мне, — начал он даже как-то робко, — где мне найти себе место?
— Только не здесь. Я хочу, чтобы ты ушел — сегодня же. Если он узнает, что я до сих пор в контакте с тобой, горло перережут мне.
Сказано было тоном деловой женщины, читающей отчет и видящей убыток. Мэтью подумал, не она ли была партнершей, с которой Слотер в цирке прыгал через огненные обручи. Можно себе представить аршинными буквами афишу: «Ти и Ли — чудо смелости!»
— Ты у меня в долгу. — К Слотеру вернулось достоинство, голос его зазвучал с каменным холодом. — Эту идею тебе подал я. Сказал тебе, как это можно сделать — и смотри, как все любят колбасы миссис Такк с дополнительной перчинкой! За ними гоняются, правда ведь? И еще как! А я тебе говорил, что так будет. — Хлопнула по столу широкая ладонь. — И нечего так на меня смотреть, женщина! Я-то знаю, где не похоронены эти тела!
Мэтью била лихорадка, он вытер лоб рукавом.
«Как свинина, — сказал тогда Слотер. — Но слаще. И в человеческом мясе ощущается дух еды и питья, поглощенных этим телом в более удачные для него времена. Есть такие, слыхал я, что предоставленные сами себе становятся рабами вкуса человечины и ничего не хотят другого».
Популярное блюдо у Салли Алмонд, и правда. Колбасы, сделанные в основном из свинины, но с дополнительной пряностью: человечиной, насыщенной горьким перцем. Мэтью вспомнил маслянистые колбаски на тарелке Грейтхауза. Это бы его в буквальном смысле убило.
«Господи, — подумал Мэтью. — Как бы пригодился сейчас ротатор Квизенханта!»
— Лира, — тихо сказал Слотер. — С тобой я ссориться не хочу. После всего, что мы прошли вместе? После всех случаев, когда я приходил тебе на помощь?
— За это мы в расчете. Я купила тебе тот проклятый ящик, чтобы ты узнал его, когда увидишь. Ты был слишком глуп, чтобы вовремя бросить.
— Подставляю спину под твою плеть. Можешь меня выпороть за глупость — за амбиции — тысячу раз, если тебе этот доставит удовольствие. Но об одном прошу, об одном только прошу… и это будет мое спасение. Я тебя умоляю, как никогда никого не умолял и в жизни не буду. Дай. Дай мне кого-то, кого надо убить.
— Не могу.
— Можешь. У тебя есть власть вернуть мне его благосклонность, Лира. Одно имя — это все, чего я прошу. Кто-то, чьей смерти хочет он. Не обязательно трудного. Или самого трудного из списка, мне все равно. Прошу тебя. Посмотри внимательно, пристально. Никогда больше не увидишь, чтобы Ти Слотер так ползал на брюхе — так что запомни этот момент.
Мэтью услышал ее тяжелый вздох.
— Ты сумасшедший дурак, — сказала она, но уже без прежней острой твердости.
— Да, — согласился убийца. — Но я навеки и нерушимо твой сумасшедший дурак.
Лира Такк пробурчала такое проклятие, какого Мэтью никогда не слышал из женских уст и раньше думал, что ни одной женщине не под силу произнести подобное.
Послышался звук отодвигаемого стула.
— Пойдем вниз, — сказала она.

Глава тридцатая

Дверь открылась, и двое убийц спустились по лестнице — дама первой.
В темноте поодаль от них Мэтью уже скорчился на земляном полу. Осмелился выглянуть из укрытия, но не слишком, чтобы не попасть в свет фонаря. Миссис Такк в строгом сером платье с черной сеткой на львиной гриве подошла к шкафу, отодвинула задвижку и открыла дверцы. Простучали по ступеням ботинки Слотера — джентльмен в черном сюртуке. Очевидно, либо он нашел портного для быстрой работы, как Мэтью, либо, что вероятнее, какой-то бедолага погиб из-за своей одежды. Мэтью бесконечно понравилось, что лицо Слотера было уже не таким румяным, а больше под цвет платья миссис Такк, и что он прижимал к швам на голове синюю тряпку в темных пятнах.
— Вот об этом-то я и говорил! — произнес Слотер, любуясь тем, что оказалось в шкафу.
Свет заблестел и заиграл на разнообразном оружии, висевшем на крюках. Мэтью увидел три пистолета, четыре ножа разной длины и формы, два медных кастета, один из которых был усажен небольшими лезвиями, и два черных шнура для мастера-душителя. Над шнурами — пустое место, откуда недавно, очевидно, вынули некоторое орудие убийства.
Инструментарий профессионала, подумал Мэтью.
Миссис Такк засунула руки в глубь буфета и выдвинула полку. Там стояла пятая ловушка для воров, сделанная Квизенхантом. Женщина открыла ее так быстро, что Мэтью не успел заметить, как она повернула защелки — горизонтально или вертикально. Крышка распахнулась. Слотер взял с крюка один из ножей и стал рассматривать с видом художника, изучающего новую кисть.
В ларце зашелестели бумаги. Миссис Такк вытащила бухгалтерскую книгу в темном переплете, открыла, встала под ближайшим фонарем, чтобы лучше видеть.
— Согласно последним сведениям, есть двое в Бостоне, — сказала она. — Один в Олбени. Вот тебе легкая работа. Отставной судья, пятьдесят восемь лет. В прошлом году стал калекой, упав с лошади. Карту получил в Лондоне, в тысяча шестьсот девяносто седьмом году. А, вот! Вот это профессору будет приятно. — Она похлопала по странице ладонью. — Как ты насчет дальней поездки?
— Вполне в моих силах.
— Это в колонии Каролина. Дня два пути, зависит от того, как быстро поедешь. Но он никуда не денется. Летом он уехал из Нью-Йорка, где был магистратом. Устроился управляющим на табачной плантации лорда Питера Кента, к западу от города Кингсвуда. Его имя…
Мэтью чуть не сказал за нее — только это привело бы к его гибели.
— …Натэниел Пауэрс, — договорила она. — Кстати, друг Герральда. Карту получил в Лондоне, в июле тысяча шестьсот девяносто четвертого. Уплыл из Портсмута в Нью-Йорк со всей семьей в сентябре того же года — очевидно, проявил здравое уважение к целеустремленности профессора. Пора по этой карте рассчитаться.
— Самое время, — согласился Слотер, будто любуясь своим отражением на лезвии ножа.
— Бери что хочешь.
— Недавно я набрел на целую россыпь клинков. И пистолет у меня вполне пригодный тоже есть. А вот скажи мне, что было здесь? — Он показал на пустое место над шнурами.
— Новая вещь из Южной Америки. Духовая трубка. Стреляет дротиками, смоченными ядом, вызывающим…
— Мгновенную смерть? — спросил Слотер почти с религиозным благоговением.
— Напряжение мышц и пережатие горла, — поправила она. — Через несколько секунд жертва не может шевельнуться. Сейчас идут эксперименты.
— Эта работа кому досталась?
— У нас после твоего отъезда появилась свежая кровь среди братьев.
— Как приятно знать, что наша профессия не умрет от недостатка молодых сил, — сказал Слотер, и тут он, миссис Такк и Мэтью — все посмотрели на вышедшего из коридора Кочана. Тот тащил мокрый капающий мешок с девизом миссис Такк, чем-то тяжело набитый. Кочан вынес мешок из погреба, направляясь куда-то… Мэтью решил не думать, куда именно.
— Ему ты доверяешь? — спросил Слотер, когда миссис Такк закрыла ларец и поставила обратно на полку.
— Он делает то, что я ему говорю и когда я говорю. Туповат, но достаточно сообразителен, чтобы не задавать вопросов. — Закрыв шкаф, она задвинула засов. — Иногда я ему отдаю какую-нибудь из девиц «Парадиза».
Участь Китт, подумал Мэтью. И скольких еще?
— Ты меня восхищаешь. — Слотер повернулся к миссис Такк, убрал тряпку от головы, и Мэтью увидел, что волосы над ярко-красным шрамом сбриты и видны уродливые швы. — Дух предприимчивости не засыпает, ты работаешь за десятерых.
— Ты знаешь, откуда я родом. Через что я прошла и что видела. Бедность и нищета для меня самые худшие пороки. К тому же, — едва заметно улыбнулась она, — я зарабатываю деньги и для себя, и для профессора.
— Как будто ему надо больше!
— Ему всегда надо больше. И мне тоже.
Мгновение они смотрели друг на друга, потом Слотер поднял руку — коснуться ее щеки. Миссис Такк отодвинулась с суровым лицом. Рука Слотера опустилась.
— Когда выполнишь работу, — сказала миссис Такк, — возвращайся сюда. Пошлешь за мной Кочана. Тогда мы подумаем, каков будет следующий шаг. Я ничего не обещаю.
— Я понял. — Слотер тоже стал весь деловой, искры в глазах погасли.
— У тебя деньги есть?
— Да, достаточно.
— Тогда я хочу, чтобы ты отсюда исчез. Прямо сейчас.
Она поднялась по лестнице, Слотер, не говоря ни слова, за ней, опустив голову и ссутулив плечи.
Дверь закрылась.
Мэтью слышал, как скрипят под шагами половицы. К входной двери дома. В голове мутилось — от слишком поверхностного дыхания.
Он сделал глубокий вдох и продолжал смотреть на дверь погреба, в любую минуту ожидая возвращения Кочана. Вряд ли пистолеты в шкафу заряжены, и вряд ли он до них доберется, если уговорит ноги двигаться. Слотер поехал в колонию Каролина убивать Натэниела Пауэрса. Миссис Такк распоряжается кровавыми картами и организацией убийств от имени профессора Фелла. Конечно, имя Мэтью тоже есть в списке — интересно, как реагировал бы Слотер, если б его услышал. Как, интересно, работает миссис Такк? Получает какие-то сообщения от профессора Фелла или от его сообщников, указывающие, какие имена вносить? И кровавые карты делает сама? А кровь берет из свиных туш или — для пущей зловещести — из потрошеных гостей «Парадиза»? Не была ли окрашена его карта кровью мистера Уайта. Забавная вышла бы загадка: какого цвета белое на белом?
А доставляет карты — Кочан? Приезжая на пакетботе из Филадельфии? Или кто-то другой их разносит? Так много вопросов без ответа, и так мало времени.
Но Мэтью продолжал смотреть на буфет. Там лежала пятая ловушка для воров Квизенханта, и в ней книга — список Фелла на убийство. Что еще может быть в этой книге, какие еще бумаги в ларце?
— Кочан! Кочан!
Миссис Такк стояла на улице, зовя своего работника. Слотер наверняка уже уехал. Похоже, что миссис Такк двинулась в глубь своего имения, к свинарням или хозяйственным постройкам.
Времени и правда было немного. Мэтью встал, подошел к шкафу, нашел задвижку. Отложил колотушку, открыл шкаф, выдвинул полку и посмотрел на ларец.
— Кочан! Кочан! — кричала миссис Такк все еще за домом.
А Мэтью должен был решить вопрос насчет этого ларца. Что это? Настороженная ловушка для воров или просто запертая шкатулка без ключа? Он провел по задвижкам мизинцем. Одна почти горизонтальная, другая прямо вертикально. Если он повернет их не туда, из замочной скважины полетят искры и дым? А если порохового заряда нет, но ударный механизм взведен? Так или иначе, а миссис Такк прибежит на звук. Можно взять с собой весь ларец, подумал Мэтью. Это будет наиболее безопасно. Взять и мотать отсюда побыстрее. Чтобы видеть, что делаешь, понадобится свет — в темноте невозможно будет поставить задвижки строго вертикально или горизонтально. И какой же здесь вариант?
Можно взять с собой ларец — и фонарь.
Мэтью поднял руку, снял с крючка лампу и поставил ее на ларец. Взял ларец двумя руками. Тяжело, но терпимо.
Он повернулся к двери, шагнул — и остановился как от удара в лицо.
Он был не один.
На пути у него стояла миссис Такк.
Она напряженно улыбалась, и в свете лампы в глазах светились красные точки.
— Добрый вечер, мистер Шейн, — сказала она тихим придушенным голосом.
Мэтью с усилием ответил:
— Здравствуйте, миссис Такк.
Они смотрели друг на друга — львица и ее дичь.
На миг они оба застыли, как статуи.
И вдруг миссис Такк подняла руку — не без женственной грации. Топор, который она взяла в глубине дома, вылетел из-за серого платья — она была готова проделать свою часть ночной работы. Улыбка миссис Такк скривилась, показались зубы.
— Кочан! — закричала она, будто обозначила цель удара — топор опускался Мэтью на голову. Лицо львицы перекосила адская гримаса.
Мэтью взметнул руки с ларцом — топор вышиб его из рук вместе с фонарем. Он повернулся к буфету — схватить какое-нибудь оружие, но снова услышал свист летящего топора. Бросился влево — лезвие ударило в буфет. Пистолеты, ножи — вся смертоносная коллекция закачалась на крюках.
Не успел он выпрямиться, как миссис Такк налетела на него. Топор целился ему в лицо. Мэтью отшатнулся, лезвие просвистело мимо, едва не оставив его без носа. Прежде чем она успела замахнуться еще раз, Мэтью схватил один мешок из стопки и ударил ее по глазам. От второго удара она завертелась, и Мэтью, рванувшись вперед, двинул ее — пусть она и женщина — кулаком по голове.
Миссис Такк рухнула на бухту веревки, но топор не выпустила. Мэтью хотел только выбраться, и черт бы побрал ларец и все, что в нем — но осуществить это намерение ему не удалось: миссис Такк вскочила с пола и оказалась между ним и дверью погреба, скрипя зубами и вновь занося топор.
— Кочан! — крикнула она так, что вдову Форд разбудить можно было бы. — Сюда!
Мэтью знал: если придет Кочан, ему конец. Он нагнулся подобрать кусок цепи, и тут миссис Такк нанесла еще один удар — блеснул при свете лампы топор. Мэтью отдернул голову, лезвие со стуком вошло в стену. Тогда он перехватил топорище, и началась борьба. Они с противницей вертели друг друга, мотали, натыкаясь на бочки, их швыряло по всему погребу. Все слилось в одну кошмарную размытую полосу, миссис Такк лягалась, била его по ногам, плевала в глаза и кусала за руки, а он пытался вырвать топор из ее железной хватки.
Вдруг она изо всей силы ударила Мэтью об стену. Взлетевшее колено угодило ему точно в пах. От боли перехватило дыхание, ноги подкосились — он сполз по стене. Женщина шагнула назад — чтобы было где размахнуться и вышибить ему мозги, но он успел отползти в сторону чуть ли не на четвереньках.
И оказался в проходе, через который вышел раньше Кочан. В отчаянной попытке выиграть время и найти какое-нибудь оружие Мэтью то ли побежал, то ли похромал туда, откуда падали такие жуткие тени от лампы.
— Кочан! — кричала она, надрывая глотку.
Мэтью знал, что она бежит за ним, не важно, придет Кочан или нет. Метнулся в комнату, упал на колени — и затуманенному болью взору предстала Такк’ая радость во всей красе.
С потолочных балок среди земляных стен вместе с полудюжиной ламп свисали цепи, каждая заканчивалась острым железным крюком футах в пяти от пола. То, что висело на этих крюках, показалось сначала чудными морскими тварями, извлеченными из глубины рыбачьим неводом: перевитые синие узлы, похожие на морских червей, какая-то масса, как багровый скат, акула размером с кулак и веревки, свисающие с нее как щупальца медузы. Два ведра, до краев полные кровью, стояли под деревянной колодой, покрытой смесью запекшейся крови с чем-то, что лучше бы не разглядывать. И пахло здесь морским запахом — отливом. На полу рядом с Мэтью оказались две босые ноги, отрубленные у щиколоток, рядом — отделенная от тела голова старой русалки с белыми волосами. Глаза ее были полуоткрыты, будто она пробуждалась от сна, но серые губы крепко сжаты, чтобы не выдать какой-то тайны.
Здесь почила с перцем вдова Форд. Дополнительная пряность в следующую партию колбас.
Мэтью глядел на висящие внутренности, а они едва-едва покачивались. Расчетливая миссис Такк — использует тело целиком. Все органы, не только мясо. Наверное, и костный мозг тоже. Хотя ногтям в эту смесь попадать не следует. Как и зубам. Голову, очевидно, вскрывают последней, извлекая мозг. Все в котел, вместе со свининой, а когда колбасы готовы и завязаны, их несут в коптильню. Очень экономично и целесообразно.
Мэтью боялся сойти с ума возле этого алтаря зла.
С яростным визгом влетела в комнату миссис Такк, занесла топор — и глубоко всадила его в голову Мэтью.
Точнее, в ту голову, которую он поднял с пола. Принадлежавшую вдове Форд — Мэтью выставил ее перед собой, чтобы уберечь от удара свою.
Миссис Такк, увидев, что разрубила не ту голову, попыталась ее стряхнуть, но топор застрял прочно. Она бешено заколотила головой по полу — безрезультатно. С криком злости и досады она уперлась ногой, добавляя к горестной судьбе вдовы Форд еще и посмертное унижение.
А пока миссис Такк предавалась этому занятию, Мэтью подполз к одному из ведер и взял его в руки. Снова с трудом встал на ноги, преодолевая боль и выплеснул содержимое женщине в лицо.
Отплевываясь чужой кровью, вся вымазанная красным, миссис Такк бросила топор и голову, в которой он застрял, отшатнулась назад, в коридор, подняла руки протереть глаза. Для надежности Мэтью ударил ее ведром наотмашь, но не успел — ведро ударилось о стену там, где только что была миссис Такк.
Мэтью знал, что она не сдалась. Еще он знал, что она пошла искать что-то другое, чем его убить. Оглядевшись, он увидел второй топор, прислоненный к колоде, этот — с окровавленным лезвием. Инструмент Кочана. Но куда, к черту, подевался сам Кочан? Мэтью слышал, как миссис Такк зовет его, и в ее сорванном голосе звучала нота отчаяния. Она знала, как и Мэтью, что если Кочана до сих пор здесь нет, значит, он не придет.
Мэтью поднял топор, повернул его острием к двери, скорчившись от боли в паху.
Когда миссис Такк вернулась, лицо ее казалось кровавой капающей маской, в обеих руках она сжимала по ножу из своей коллекции.
— Я не хочу вас убивать, — сказал Мэтью, держа поднятый топор.
Если миссис Такк и боялась топора, то не показала этого. Она сделала выпад, чтобы заставить Мэтью отступить, но он держался.
— Ты в могиле, — шипела она, чертя ножами в воздухе. — В могиле, да, в могиле, и в могиле останешься! — Она не сводила с него глаз, дразня, заманивая. Сделала два шага влево, потом вправо. — В могиле, — повторила она.
И бросилась.
Думать времени не было — только реагировать. И целиться тоже не было времени. Мэтью просто ударил топором, когда миссис Такк нацелилась полоснуть его одним ножом по лицу, другим по горлу.
Раздался хруст. Миссис Такк ухнула по-звериному, ее отбросило в сторону, она упала на мокрую красную землю. Заморгала глазами, расширенными от шока — а может быть, и от немалой доли безумия. И попыталась снова встать, но левая рука уже вышла из повиновения.
— Не вставайте, — сказал Мэтью.
Она уже была на коленях. Смотрела на нож в правой руке, будто силу из него тянула. Дрожа от ярости и боли, она поднялась на ноги.
— Не надо, — предупредил он, снова занося топор.
Но уже знал, что она бросится. Из человека она давно превратилась в тварь, которая должна убивать, чтобы выжить. Мэтью вспомнил зуб чудовища в мансарде Мак-Кеггерса. Идеальный хищник, сказал Мак-Кеггерс. Создан для двух функций: уничтожение и выживание.
И она, и Слотер — той же породы, подумал Мэтью, созданы с тем же назначением. Убить — или быть убитым.
Он смотрел, как она приближается — медленно, в жутком молчании. Клинок выставлен вперед — зуб монстра ищет живую плоть. Мэтью стал отступать, задевая цепи с кусками мяса.
Она полностью создана не Богом, но профессором Феллом. Кто бы он ни был, этот профессор, он умеет взять человека и, как из сырой глины, вылепить из него монстра.
Зуб монстра. Свидетельство того, что говорил Господь Иову о бегемоте и левиафане.
Бог говорил Иову из вихря, сказал тогда Мак-Кеггерс. Велел Иову препоясать чресла мечом, как мужчине, и встретить грядущее лицом к лицу.
«Я призываю тебя», — сказал Он.
Миссис Такк бросилась внезапно, с невероятной быстротой и яростью, стиснув зубы, выкатив глаза на окровавленном лице, устремив нож к сердцу Мэтью.
Он взмахнул топором — лезвие рассекло кожу и сломало кость, но Мэтью ощутил, как нож прорезал жилет и рубашку, ощутил острие зуба чудовища, прижатое к телу, почувствовал, как оно нацелилось прокусить внутренности…
И вдруг лишилось силы.
Миссис Такк выпустила нож и стала падать назад. И голова у нее присутствовала не целиком. Женщина упала в цепи, пошатнулась, привалясь к колоде, и соскользнула на пол. Тело дергалось, ноги тряслись в отвратительном танце паралитика.
Невероятно, но оставшейся рукой она уперлась в пол и, казалось, снова хочет подняться. Изувеченная голова обернулась к Мэтью, пальцы вцепились в землю. На лице застыло выражение чистой холодной ненависти.
«Не думай, что ты победил, человечек, — говорило оно. — Куда там. Я — самое меньше из всего, что тебя ждет».
Она испустила жуткий, прерывистый вздох, потом глаза ее затуманились, лицо застыло. Голова упала вперед, но пальцы глубже врылись в землю — раз, два, и в третий раз, пока не замерли неподвижно. Рука так и осталась стиснутой в клешню.
Очень долго Мэтью не мог двинуться. Наконец до него полностью дошло, что он только что убил человека. Кое-как он выбрался из погреба и его вывернуло наизнанку рядом с фургоном Кочана. Мэтью рвало, пока не начались пустые спазмы, но даже тогда он не выпустил топора из рук.
Расстегнув жилет, Мэтью посмотрел на рубашку. Нож оставил на ребрах царапину двух дюймов длины, но не страшную. Не такую, какую хотела бы оставить миссис Такк. Вот в паху болело куда сильнее. Если завтра он сможет ходить, это еще будет удачей.
Но Слотер едет к Натэниелу Пауэрсу — свести счеты от имени профессора Фелла. Пусть завтра Мэтью будет трудно ходить, сегодня он должен как-то препоясать эти самые чресла настолько, чтобы залезть на лошадь и спешить в Никольсберг за помощью. Не повезет тому фермеру, который сегодня откроет дверь. Только прежде нужно открыть тот ларец, что остался в погребе.
А после спешить на юг, в колонию Каролина, чтобы добраться до Натэниела Пауэрса раньше Слотера.
Мэтью прислонился к фургону, ожидая, пока прояснится голова и успокоятся нервы. Это могло занять довольно много времени.
Глаза его смотрели на пустой гроб, на заступ, лежащий В глубине фургона.
Но черт побери… куда девалась кирка?

Глава тридцать первая

Под серым ноябрьским небом ехал по дороге одинокий всадник. Прямая дорога шла среди молодых деревьев, и в конце ее стоял двухэтажный плантаторский дом с белым узором, белыми ставнями и четырьмя трубами. По обе стороны от дороги за деревьями расстилались табачные поля, коричневые и опустевшие до апреля. Одинокий всадник сдержал на секунду вороного коня, оглядывая ландшафт, и поехал по выбранной дороге дальше.
Это был джентльмен, хорошо одетый в столь холодное и мрачное утро. Рыжевато-коричневые панталоны, белые чулки, начищенные черные ботинки, темно-синий жилет и темно-синяя куртка с более светлой пелериной. На голове — со вкусом подобранный белый парик, не слишком завитой, поверх — черная треуголка. Черные перчатки, черный плащ и белый галстук — последние штрихи продуманной внешности.
Он только что приехал из таверны «Отдых джентльмена» в Кингсвуде, где провел последние две ночи. Там его знали как сэра Фонтероя Мейкписа, помощника лорда Генри Уикерби из имения Уикерби близ Чарльз-Тауна. Этот титул также значился в весьма вежливом письме, которое сэр Мейкпис послал с юным курьером из Кингсвуда к дверям плантаторского дома, к которому сейчас приближался. Таковы способы обращения между джентльменами и привилегии высокородных.
Когда сэр Мейкпис ехал по дорожке, грум, ожидавший посетителя, увидел его и вышел из небольшой кирпичной сторожки возле главного входа. Он взбежал по ступеням — предупредить других слуг стуком медного дверного молотка, отлитого в форме табачного листа, а затем поспешил с подножкой, которую крепко держал, пока сэр Мейкпис спешивался. Грум предложил отвести лошадь джентльмена в сарай, но сэр Мейкпис сообщил, что не считает это необходимым, ибо дело у него недолгое и лошадь вполне можно оставить здесь.
С почтительным поклоном грум ответил:
— Как прикажете, сэр Мейкпис.
— Доброе утро, сэр Мейкпис, — приветствовал его коренастый лысеющий слуга, спускаясь ему навстречу. Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что сэр Мейкпис по этим ступеням поднялся с некоторым трудом. Он вынул из жилетного кармана платок и промокнул бисеринки пота на лице. Потом убрал платок, оглянулся проверить, что грум и лошадь на месте, и позволил слуге проводить себя внутрь.
Вышедшая служанка хотела принять у сэра Мейкписа плащ, перчатки и шляпу, но он возразил:
— Я бы оставил их, мисс. Я по натуре холоден.
Она почтительно присела, вежливо улыбнувшись шутке.
— Контора мистера Пауэрса сюда, сэр, — подсказал слуга, показывая на лестницу.
Сэр Мейкпис посмотрел на ступени. На лице его выразилась легчайшая тень недовольства.
— Обычно конторы бывают на первом этаже, — заметил он.
— Да, сэр, возможно, — ответил слуга. — Но лорд Кент отвел мистеру Пауэрсу комнату на верхнем этаже, чтобы ему всегда были видны поля.
— А! — Сэр Мейкпис кивнул, но прежняя улыбка не вернулась к нему окончательно. — У меня дело к мистеру Пауэрсу, но сам лорд Кент сейчас дома?
— Нет, сэр. Лорд Кент в настоящий момент пребывает в Англии, и мы не ждем его раньше лета. Сюда, будьте добры.
Сэр Мейкпис поднялся за слугой по лестнице к закрытой двери справа. Слуга постучал, послышалось приглушенное «Войдите!», слуга открыл сэру Мейкпису дверь — и тут же закрыл, едва посетитель переступил порог.
Сэр Мейкпис окинул кабинет беглым взглядом. Богато обставлен, с кожаными креслами, кожаной софой, в углу справа лаковая китайская ширма с черно-золотым орнаментом. Люстра с шестью лампами. Письменный стол на другой стороне комнаты. Сидящий за ним человек хорошо за пятьдесят, с каштановыми волосами, сединой на висках, снял очки для чтения и встал.
— Мистер Пауэрс? — спросил сэр Мейкпис, подходя к столу по устланному ковром полу.
— Да, — ответил Натэниел Пауэрс. После отставки с должности магистрата в Нью-Йорке он отрастил бородку, которую его жена Джудит считала красивой. За его спиной два окна выходили в поля, справа другая пара окон выходила на другие поля, где виднелось еще несколько зданий плантации.
— Очень приятно, — произнес сэр Мейкпис, подходя и снимая перчатки. — Я весьма ценю, что вы уделили мне время, поскольку у меня к вам дело.
— Я так и предположил. Однако должен сказать, что не знаком ни с лордом Уикерби, ни с имением Уикерби.
— Это несущественно. У меня имеется некоторый вопрос о вашем старом счете, который следует урегулировать. Чисто выбрить, так сказать.
Сэр Мейкпис с застывшей улыбкой полез во внутренний карман жилета.
— Мистер Слотер! — прозвучал у него за спиной голос, от которого он застыл. — Будьте добры держать руки по швам.
Благородный джентльмен медленно повернулся к источнику сей дерзости. Мэтью вышел из укрытия за китайской ширмой и стоял между нею и Тиранусом Слотером.
— Прошу прошения, — сказал исполненный удивления джентльмен. — Мы с вами знакомы?
Мэтью держал руки за спиной. Он стоял свободно, но никак не был небрежен в оценке противника. У Слотера за пазухой нож или пистолет — скорее всего то и другое. В каждом из его ботинок может скрываться клинок. Даже под этим дурацким париком он может прятать нож. Но ясно было, что с последней встречи Слотер несколько сдал. Лицо у него было серое, одутловатое, с чернотой под глазами. На висках выступил пот. Интересно, подумал Мэтью, может, стрела Прохожего сделала свое дело, и кровь Слотера отравлена. И все же… наиболее опасен тот зверь, который и ранен, и загнан в угол.
— Лира Такк мертва, — сообщил ему Мэтью. — Книга профессора Фелла со счетами… подлежащими урегулированию, у меня. — Он увидел, как Слотер вздрогнул при этих словах. — Ваша карьера окончена, сэр. У человека за дверью — пистолет, и у грума, который держит вашу лошадь — тоже. Мы не могли быть уверены в личности сэра Фонтероя Мейкписа, поэтому позволили вам войти.
Он не добавил, что кабинет Пауэрса внизу, а здесь спальня лорда Кента, обставленная для этого случая. Смысл был в том, чтобы заманить Слотера подальше от выхода, пусть даже только подчеркнуть этим трудность бегства.
— Мистер Пауэрс! — Слотер поднял руки, будто прося разрешения задать вопрос. — Этот юный джентльмен сошел с ума?
Пауэрс посмотрел на Слотера, на Мэтью, снова на Слотера.
— Я всецело доверяю его суждению. Он намеревается отвезти вас в Нью-Йорк, но, судя по тому, что он мне о вас рассказал, я бы застрелил вас сразу, как только вы вошли в дверь.
— Правда? — Джентльменский лоск соскочил с сэра Фонтероя Мейкписа, и из-под прищуренных красных век выглянул монстр, рожденный, наверное, задолго до тихого хруста косточек на крысиных зубах в шахте Суонси. — Однако я не вижу, чтобы у него был пистолет, сэр, или вообще что-нибудь такое, чтобы отвезти меня куда я не желаю.
— На самом деле, — сказал Мэтью, вынимая из-за спины трехствольный пистолет-ротатор, который любезно одолжил ему Оливер Квизенхант, когда Мэтью вернулся для этого в Филадельфию, — пистолет у меня есть.
Слотер бросился.
Опустив плечо, он бешеным буйволом высадил деревянную раму со стеклами из окна слева. Мэтью спустил курок, целясь ему в ноги, в стене появилась неровная дыра, но сквозь клубы дыма Мэтью увидел прыгающего в воздух убийцу.
— Боже мой! Боже мой! — кричал Пауэрс.
Распахнулась дверь, влетел слуга по имени Дойль, на ходу вытаскивая пистолет. Мэтью подошел к пробоине, где было окно, и увидел, как Слотер сползает по крыше постройки. Он спрыгнул на землю, пошатнулся, чуть не рухнул, но удержался и побежал, сильно хромая, к группе сараев и навесов. Дальше начинались триста акров табачных полей, а еще дальше — леса колонии Каролина.
На глазах у Мэтью Слотер пробежал под навесом мимо ошарашенных рабочих кузницы и исчез в темноте другого строения. Черт побери, ну и прыжок! Мэтью представить себе не мог, что Слотер рискнет сломать себе шею, но такова натура зверя: умереть, но не сдаться.
— Сэр! — обратился к нему Дойль. — Что будем делать?
Мэтью понятия не имел, какое оружие может быть у Слотера. И просить кого-нибудь драться вместо себя в этой битве он не мог. Открыв отделение в рукоятке ротатора, он достал оттуда второй бумажный патрон с порохом.
— У меня мушкет есть! — Лицо Пауэрса покраснело от возбуждения. — Я его продырявлю насквозь!
— Нет, сэр, вы останетесь здесь. — Мэтью оторвал патрон и зарядил второй ствол. — Дойль, прошу вас оставаться при магистрате. То есть… — он махнул рукой на эту путаницу с теперешним положением своего бывшего патрона, — будете его телохранителем.
— Не нужен мне телохранитель! — заорал Пауэрс, багровея окончательно.
Мэтью спросил себя, не слыхал ли он уже эти слова раньше.
— Ваши родные были бы другого мнения.
Слава Богу, что их дом далеко отсюда.
На лестнице послышались шаги — это была Коринна, служанка, и миссис Аллен, кухарка. Мэтью пробежал мимо них и поскакал вниз по лестнице, через дом и через заднюю дверь, ведущую к хозяйственным постройкам.
Труды на табачной плантации не прекращаются никогда, но поздней осенью работы там мало, и рабочих меньше. Мэтью направился в тот сарай, куда вбежал Слотер.
И не мог избавиться от мысли: «Где он?» Не Слотер, а тот, другой. Тот, кто взял кирку из фургона и стукнул Кочана по черепу, когда работник облегчался в лесу. Человек с киркой в голове на крик не придет, как бы отчаянно его ни звали.
Когда на следующий день констебль из Никольсберга нашел мертвого Кочана, Мэтью знал, чья это работа, сколь бы ни было оно невероятно. Это тот же человек, который бросил горсточку шариков на шестерню водяной мельницы. Тот, кого Мэтью день за днем видел вдали за собой верхом на лошади по дороге на юг. И Мэтью точно знал, кто это. Самостоятельный человек, умеющий о себе позаботиться. Способный пережить зверское избиение и идти милю за милей. Умеющий читать знаки на земле и на небе. Умеющий вынести то, что за пределами человеческой выносливости, и обладающий железной волей к жизни. Умеющий украсть лошадь, что он и сделал в деревне Хоорнбек в то утро, когда Слотер уехал с торговцем ножами.
В эти последние дни Мэтью начал оставлять для него кувшин с водой и еду перед закатом на краю леса. На следующее утро еды уже не было и кувшин оказывался пуст, но вряд ли это так уж требовалось, потому что ручей тек рядом и кроликов было полно. Можно было бы сказать, что еду съело какое-то животное, но это была бы ошибка. И в то же время — в каком-то смысле истина. Мэтью высматривал свет костра, но ни разу за все ночи в дороге, когда не удавалось найти гостиницу и приходилось спать под открытым небом, не видел ни одного огня, кроме своего — почему же теперь он должен его увидеть? Однако этот человек, несомненно, был здесь и ждал. Вопрос в том, где он сейчас.
Мэтью добрался до постройки, куда вошел Слотер, и осторожно туда шагнул, выставив впереди пистолет, напрягая зрение и слух. Медленно прошел мимо склада с частями фургонов, запасными хомутами, дугами и прочим. На той стороне постройки была открытая дверь — он в нее вышел и снова оказался снаружи.
Впереди ярдах в сорока стоял большой красный сарай. Здесь выдерживались перед отправкой табачные листья, спрессованные в пучки или сложенные в огромные бочки. Мэтью были видны отсюда поля, и Слотера там не было. Дверь сарая стояла приотворенной.
Мэтью приблизился к сараю, замешкался на миг, укрепляя собственную решимость, и вошел, держа палец на спуске.
В сарае было темно и пыльно. Стояли штабелями бочки в человеческий рост, свисали с потолка тюки табака, перевязанные веревками. Тачки ждали, пока их пустят в ход, а впереди виднелся фургон, нагруженный бочками до половины. Мэтью двигался осторожно, шаг — остановка, — прислушиваясь к любому звуку.
Волосы на затылке зашевелились.
Он почти дошел до фургона, когда услышал быстрый скользящий звук. Будто кто-то волочит раненую ногу. И затихло. Звук был справа. Мэтью свернул туда, чувствуя, как сердце колотится о ребра.
Еще три шага — и он услышал щелчок взводимого курка почти прямо перед собой.
У Слотера был пистолет.
Мэтью выставил свой пистолет на длину руки и был готов, когда из-за стены табачных тюков в шести футах от него поднялся с пистолетом Слотер. Палец Мэтью напрягся на спуске, но на крючок не нажал. Видно было, что ствол пистолета Слотера уводит вправо. Убийца с трудом моргал, будто цель перед ним расплывалась. Может быть, так его встряхнуло при прыжке, что в глазах теперь двоится.
А может быть, он уже почти кончился. Лицо его осунулось от боли, на коже выступил пот. Рана на голове распухла, швы наружу. Ниточки серой жидкости текли по лицу, и до Мэтью доходил запах гниения.
— Умрем вместе? — спросил Слотер, наводя ствол в сторону Мэтью. — Я этого не боюсь.
— Опустите пистолет.
— Пожалуй, я этого не сделаю. Я сделаю вот что: спущу курок, ты спустишь курок, и на этом все кончится. — Он выдавил кривую улыбку: — Тебя устраивает?
— Я предпочел бы еще пожить, — ответил Мэтью, не сводя глаз с лежащего на спуске пальца Слотера. — И вы тоже можете, если хотите. Это не конец мира.
— Моего мира — конец. А что еще…
Его перебил звук очень быстрого движения — кто-то метнулся мимо. Блеснуло размытой полосой лезвие ножа и вошло Слотеру сбоку в шею. Он скривился, повернулся выстрелить в нападавшего, и Мэтью ничего не оставалось делать, как спустить курок. Пуля попала Слотеру в бок, в середину ребер.
Пистолет Слотера выстрелил в землю взрывом искр и дыма. Взлетела в воздух табачная крошка. Слотер покачнулся, зажимая рукой рану в шее, откуда хлестала кровь на плащ, галстук и пелерину, и пистолет выпал у него из рук.
С удивлением и непониманием смотрел он в лицо, которое не мог узнать.
— Кто… ты такой?
Мальчик был изможден, волосы отросли. Одежда измазалась, но глаза смотрели серой сталью, и острие ножа в его руках было красно от крови.
Мэтью вспомнил слова Прохожего, когда он увидел на тропе за ними кого-то, а Мэтью решил, что это горячечный бред.
«Идет за нами. Видел. Дважды. Очень быстро».
«Кого видел?» — спросил тогда Мэтью.
«Смерть», — ответил Прохожий.
На этот вопрос Том ответил совершенно будничной фразой, холодным голосом:
— Ты ударил мою собаку.
Слотер сунул руку за пазуху и вытащил нож. Бросился на Тома, но юноша отскочил. И Слотер принялся полосовать ножом воздух, он скрипел зубами, глаза его горели в предсмертной злости. Мэтью решил, что именно этим ножом он хотел перерезать горло Натэниелу Пауэрсу, а потом быстро сбежать.
Том поднял нож, чтобы снова ударить Слотера, но остановился — истекающий кровью обрубок из последних сил размахивал ножом. Том медленно опустил руку и отступил.
Слотер продолжал битву. Он свалился на тюки и пырял их с яростью, как живые тела, взбрасывая в воздух табачные ленты. Мэтью подумал, что же такое он пытается убить. Что он пытался убить всегда, так или иначе.
Том отошел и пригнулся к земле.
Слотер кончался, часы его готовы были остановиться. Он выронил нож, голова болталась.
— Мэтью? — послышался голос Натэниела Пауэрса, упрямого человека, которому не нужен телохранитель. — Мэтью?
Дверь сарая открылась пошире. Там стояли человек шесть или семь, привлеченных выстрелами.
Слотер выпрямился. Провел рукой по украшенной орнаментом пелерине, как мог бы лорд перед выходом на публику. Жизнь его уходила с кровью из шеи, расцветала пятном на боку, а он смотрел на Мэтью, и в глазах, где уже скапливалась тьма, горели искры ярости.
— Мои поздравления, — провозгласил он. — Я говорил… что ты стоящий. Но, Мэтью… ты никогда бы меня не победил. Один на один — никогда.
Мэтью кивнул. Как сказал ему Слотер на мельнице: «Чтобы выбрить меня, нужно двое таких».
Он ошибся. Нужно оказалось трое.
Но сейчас все было чисто и гладко выбрито.
— Ты… добавил мне амбиций, — сказал Слотер. — Титул. Там, куда я иду… меня назовут королем.
Подняв подбородок, он сделал неверный шаг к двери. Еще один, волоча раненую ногу. Мэтью шел за ним. На пороге Слотер рухнул на колени. Люди расступились, давая ему место умереть. У Пауэрса был мушкет, у Дойля пистолет, грум тоже размахивал оружием, у остальных деревянные дубины или другие орудия насилия. А в задних рядах — миссис Аллен со скалкой.
Тиранус Слотер судорожно вздохнул и заставил себя встать. Бросился вперед, сжав кулаки. Вдруг взметнул правый кулак и занес, будто собираясь метнуть молнию зла прямо в скопление людей. Те не успели податься назад, но на лицах отразился страх, который не одолеть с помощью пистолетов, дубин и скалки.
Слотер сделал к ним еще два шага с воздетым и дрожащим кулаком, и люди на те же два шага отступили.
И тогда Слотер засмеялся. Глубокий, медленный звук похоронного колокола.
Мэтью видел, как разжался у Слотера кулак и высыпалась горстка пыли, зажатая между пальцами.
И когда рука опустела, замолк похоронный колокол.
Слотер рухнул ничком и распростерся на земле.

Часть шестая
БЕСЕДА НОЧНЫХ СОВ

Глава тридцать вторая

Ясным ветреным ноябрьским днем к причалу Ван-Дам подошел плоскодонный паром из Вихокена и высадил пассажиров после часового плавания по Гудзону.
С палубы на доски пирса с грохотом съехал фургон, запряженный парой лошадей. Кучер выехал в поток экипажей на Кинг-стрит и свернул направо на людный Бродвей, а сидящий рядом мальчишка вбирал в себя виды, запахи и звуки Нью-Йорка.
Миновав перекресток Бродвея с Бивер-стрит, фургон направился дальше на юг в Большие Доки. Трое человек, стоявшие перед свечной лавкой, выходящей на Бродвей, прервали поток едких замечаний о новой зеленой шляпке лорда Корнбери и осмотрели фургон. Один из них, приземистый джентльмен с бочкообразной грудью, вдруг ахнул и воскликнул:
— Чтоб мне провалиться! Корбетт вернулся!
И с этими словами Диппен Нэк припустил в сторону Сити-Холла.
Мэтью слышал, как его окликают с тротуаров, но не стал обращать внимания. Как ни рад он был вернуться — тем более что думал, что никогда не вернется, — город казался чужим. Другим. Чужим, как поначалу деревня Прохожего. Здесь правда было так много домов и зданий, когда они с Грейтхаузом уезжали больше месяца назад? Столько людей, телег, фургонов? Такие грохот и суета? Может быть, в нем вернулся отчасти Прохожий, и сейчас он видит Нью-Йорк другими глазами? Увидит ли он когда-нибудь все, как прежде, сможет ли чувствовать себя совсем своим среди горожан, не бывших свидетелями таких жестоких убийств, такого запредельного зла, не рубивших топором женщин и не стрелявших в живого человека?
Он вернулся домой, но не таким, как уезжал. К добру или к худу, но теперь на руках у него кровь. Как и у мальчика, что сидит рядом, но если у Тома и были какие-то переживания по поводу его роли в смерти Тирануса Слотера, он запер их глубоко в подвалах своей души. Самое большее, что он сказал Мэтью по этому поводу, — что это была казнь. А по закону или нет — теперь не стоит даже разговора.
Однако у Мэтью была уверенность, что Лиллехорн поговорить захочет.
— Мэтью! Эй, Мэтью!
Рядом с фургоном побежал его друг, подмастерье кузнец Джон Файв, в сентябре обвенчавшийся с Констанс Уэйд, ныне счастливой миссис Файв.
— Привет, Джон, — ответил Мэтью, но лошадей не придержал.
— Где ты был?
— Работал.
— Все в порядке?
— Все будет в порядке, — ответил Мэтью.
— Народ тут интересовался, когда на той неделе появился твой партнер, а тебя не было. Я слыхал, что он рассказывал — о краснокожих. Кое-кто говорил, что тебе конец.
— Почти, — ответил Мэтью. — Но я выпутался.
— Придешь как-нибудь на ужин?
— Обязательно. Дай мне только несколько дней разобраться.
— О’кей. — Джон поднял руку, хлопнул Мэтью по ноге. — Ну, с возвращением.
Не успел он отъехать подальше, как хорошо одетая женщина средних лет замахала ему платком и шагнула вперед.
— О, мистер Корбетт! — воскликнула она. — Как приятно вас видеть! Мы прочтем еще в «Уховертке» о ваших приключениях?
— Нет, мадам, — ответил он миссис Айрис Гарроу, жене Стивена Гарроу, купца с угла Дьюк-стрит. — Ни в коем случае.
— Но вы же не лишите нас такого удовольствия!
— Некоторые вещи лучше оставить воображению, — сказал он, решив заранее, что пряный ингредиент колбасок, продававшихся когда-то у Салли Алмонд таким клиентам, как миссис Гарроу, лучше оставить втайне. Он знал, что того же мнения придерживается и верховный констебль Филадельфии Фаррадей, потому что никакого вина, воды, эля и крепкого сидра не хватило бы, чтобы смыть этот вкус с людских языков.
— Ты тут какой-то особенный? — спросил Том.
— Обыкновенный, — ответил Мэтью, когда миссис Гарроу осталась позади. — Как все.
Для Мэтью не было сюрпризом возвращение в Нью-Йорк Хадсона Грейтхауза — об этом он уже знал. Когда Натэниел Пауэрс дал им с Томом этот фургон и денег на дорогу, Мэтью свернул с Филадельфийского большака на ту тропу, по которой Слотер направил своих конвоиров в Форт-Лоренс. Том молчал, когда ехали мимо Нового Единства и хижины преподобного Бертона. Добравшись до коварного склона, который вел к развалинам форта и дальше в деревню сенека, Мэтью увидел, что фургона, предоставленного им с Грейтхаузом верховным констеблем Лиллехорном, здесь нет.
Они с Томом оставили свой фургон наверху и дальше пошли пешком. После Форт-Лоренса их продвижение стало сопровождаться вороньим карканьем и лаем собак из глубины леса. Когда появился первый воин в перьях, Мэтью крикнул:
— Инглиш!
И снова образовался веселый круг, когда Мэтью и Тома вели в деревню, но когда Мэтью стукнул себя в грудь и сказал «инглиш» еще несколько раз, его отвели к неприступному с виду мрачному человеку, который хотя бы немного понимал по-английски и мог что-то сказать.
Насколько смог понять Мэтью, Грейтхауз вполне оправился, чтобы уйти на собственных ногах с помощью клюки. Во время своего пребывания в племени он заслужил уважение сестер милосердия тем (если Мэтью правильно понял), что боролся со смертью за пределами этого мира и вернулся, улыбаясь, как волк. Судя по тому, что сумел объяснить мрачный индеец. Серый Волк сидел у огня со старейшими и пил с ними чашу крови гремучей змеи, что на всех произвело впечатление. А еще он оказался очень хорошим певцом, о чем бы Мэтью никогда не догадался.
Индейцы прежде всего поймали двух кляч, которые тащили фургон, намереваясь — насколько мог понять Мэтью, убить их и пустить на корм для собак, но возобладала мудрая точка зрения, что собаки такого унижения не заслужили. И клячам позволили пастись и служить игрушками для детей, пока наконец Серый Волк не был готов уйти. Тогда лошадей отвели на вершину холма, фургон вытолкнули туда же, развернули в сторону английского мира, и Серый Волк пустился домой.
Мэтью было бы интересно посмотреть, как Серый Волк попал на паром через Раритан, не имея денег. Может быть, расплатился пением.
Перед уходом Мэтью повернулся и увидел, что из толпы вышел Он-Бежит-Быстро. Тот заговорил с переводчиком, и Мэтью был задан вопрос:
— Где есть сын?
— На Небесной Дороге, — ответил Мэтью.
Переводчик не понял. Мэтью попытался снова:
— Скажи ему… что сын его совершил великие деяния, что он настоящий сын и сейчас он ушел от нас к духам.
Сообщение было передано, и старик что-то спросил.
— Говоришь, мертвый? — перевел воин, знавший английский.
— Да, он мертв.
Старый индеец на минуту замолчал, глядя в землю. Потом что-то сказал, и переводчик повторил:
— Он надеется, духи иметь смысл.
С этими словами Он-Бежит-Быстро повернулся и пустился рысью к озеру.
Фургон Мэтью доехал до Больших Доков, где, как водится, происходил веселый цирк с погрузкой и разгрузкой нескольких кораблей. Бочки и ящики возили вверх и вниз по сходням, докеры выполняли распоряжения десятников, орущих в рупоры из отпиленных бычьих рогов, вились веревки, грохотали цепи, топали и ржали лошади, а разносчики пронзительно предлагали жареные каштаны, горячий сидр и кукурузные хлопья.
— Всегда так? — спросил Том.
— Очень часто. — Мэтью остановил коней. — Я скоро вернусь, найду только ближайший корабль, уходящий в Англию.
Он вставил тормоз, спрыгнул вниз, обошел фургон сзади. Там стояли две дорожные сумки с запасом чистой одежды, которые дал им Пауэрс для возвращения в Нью-Йорк, и парусиновая сумка поменьше.
Держа ее в руках, Мэтью шел вдоль доков, пока не увидел крючконосого человека в парике и светло-сером костюме, который что-то отмечал карандашом в бухгалтерской книге. Мэтью этого человека не знал, но решил, что это кто-то из управляющих. Он подошел, оторвал джентльмена он коммерческой неразберихи и спросил о корабле, который искал.
Человек перелистнул страницу.
— «Золотой глаз». Хотите заказать место?
— Нет, спасибо. Где он стоит?
— У девятого причала. Уходит в ближайший отлив. Это было бы потрясающее приключение!
— Все равно не нужно, спасибо.
Мэтью двинулся к девятому причалу — номера были написаны на настиле белой краской. Он уже почти добрался до места, когда услышал дробный цокот туфель по настилу, почти бегом, и еще не успел почувствовать ухватившую его за плечо рукоять черной трости с серебряным набалдашником в виде львиной головы, как резкий голос ворвался ему в уши:
— Корбетт! Это что еще за чертовщина?
Мэтью остановился и обернулся к Гарднеру Лиллехорну, одетому в сюртук цвета морской волны, треуголку того же водного оттенка и полосатый черно-синий жилет. У него за спиной скалился Диппен Нэк, которому всегда приятно было смотреть, как Мэтью получает словесную трепку.
— Где арестант? — грозно спросил Лиллехорн. На узком бледном лице тщательно подстриженные усы и бородка казались щетиной.
— Спасибо, сэр, — спокойно ответил Мэтью, — что поздравляете меня с возвращением. Могу вам сообщить, что оно никак не было гарантировано.
— Ладно, ладно! Я рад, что вы вернулись. Где Слотер?
— Выкладывай! — добавил Нэк, за что получил от Лиллехорна предупреждающий взгляд.
— Я очень рад, на самом-то деле, что вы оказались здесь и увидите передачу. — Мэтью показал на ошвартованный у причала номер девять корабль. — Насколько я понимаю, «Золотой глаз» — ближайшее судно, следующее в Англию. Пойдемте со мной?
Он направился к кораблю и услышал стук башмаков идущего за ним Лиллехорна.
— Что за игрушки, Корбетт? Вы понимаете, что Джон Дрейк, констебль Короны, уже почти три недели живет в «Док-Хаус-Инн»? А за чей счет, как вы думаете? Платит-то Нью-Йорк!
Мэтью подождал, пропустив пару рабочих с большим сундуком, и взошел по сходням. Лиллехорн держался прямо за ним. Мэтью остановился у конца сходней, открыл сумку, вывернул — и на палубе оказались два начищенных черных ботинка, слегка поцарапанные при прыжке с крыши.
Лиллехорн, не веря своим глазам, глядел на ботинки, потом перевел взгляд на Мэтью:
— Вы совсем спятили?
— Кажется, я помню, сэр, как вы у себя в кабинете сказали: «Я хочу, чтобы ботинки арестанта были на ближайшем же корабле, отплывающем в Англию, и скатертью ему дорога». Разве не так вы говорили?
— Не знаю! Не помню. Но ведь если я так сказал, я имел в виду, чтобы в этих ботинках был он сам! И вообще вы их могли найти где угодно отсюда и до… где вас там носило. Я знаю, что случилось с Грейтхаузом, и сочувствую ему, но тут он сам виноват со своей жадностью.
— Жадностью! — прохрипел Нэк из-за спины Лиллехорна.
— Дрейк приехал отвезти арестанта в тюрьму! — напирал Лиллехорн. — И где этот арестант?
— Тиранус Слотер похоронен на земле лорда Кента, на табачной плантации в колонии Каролина. Если вас интересуют подробности, советую посетить Натэниела Пауэрса, или съездить в Филадельфию поговорить с верховным констеблем Абрамом Фаррадеем. Или пусть едет сам Дрейк, мне все равно. Меня интересует только, чтобы ботинки Слотера оказались на ближайшем судне, идущем в Англию, как вы и требовали. — Мэтью сверлил глазами дыры в верховном констебле. — И скатертью дорога.
— Сэры! — рявкнул кто-то снизу с палубы. — Или уберитесь оттуда к чертям, или начинайте грузить!
Предложение физической работы вызывало на лицах Лиллехорна и Нэка неподдельный испуг, но Мэтью уже спускался по сходням и направлялся широким шагом к своему фургону.
Лиллехорн бросился за ним вдогонку, а Нэк замыкал шествие.
— Корбетт! Корбетт! — заявил Лиллехорн, догнав Мэтью. — Мне нужны от вас все подробности. Немедленно!
«С чего начать?» — подумал Мэтью, не сбавляя шага. Если Грейтхауз уже изложил цепь событий, которая привела к взрывчатому ларцу, это хорошо. Можно начать рассказ с Прохожего, подумал он. Конечно, рано или поздно дойдет до эпизода с миссис Такк, а Мэтью не был уверен, что Лиллехорн готов такое слушать. И уж точно это не надо было слушать Нэку, который потом будет размахивать красной тряпкой по всему городу.
Интересно, как воспримут историю Тома. Мэтью считал, что это наиболее поразительная часть.
В доме преподобного Эдварда Дженнингса и его жены Том провел около восьми часов. Отоспавшись слегка, чтобы вернулись силы, он просто встал посреди ночи и вышел в дверь. Подумал, что Слотер пойдет по дороге на юг к Колдерз-Кроссинг — эту деревню он сам миновал, когда шел на север. Только одно имело для него значение — найти этого человека и убить, и в этой холодной решимости Мэтью слышалось, будто Слотер стал для Тома символом многих трагедий в его жизни, или просто олицетворением Зла. Как бы там ни было, Том собирался следовать за Слотером, куда бы убийца ни пошел и сколько бы времени ни заняло преследование. Поэтому он вышел из Бельведера той же дорогой, что шли Мэтью и Прохожий.
Не зная о попытке Слотера украсть лошадь и последующем его походе через лес, Том шел по дороге. Перед рассветом он поспал еще два часа, но ему никогда много сна и не требовалось. И вот дальше в тот же день он увидел следы, выходящие из леса. Один путник в ботинках, двое в мокасинах.
Следы привели его к дому, где он останавливался, когда шел на север. Где веселые и добрые люди накормили его и его собаку, где была красивая и добрая девушка по имени Ларк. Где мальчик Аарон показал ему богатство цветных шариков в фарфоровом кувшине. Они с Аароном больше часа тогда стреляли шариками, и Том удивился, что в нем осталось хоть что-то мальчишеское, потому что к тому времени ему уже случилось, защищаясь, убить человека. В колонии Виргиния.
Он вошел в дом, рассказал он Мэтью. Слез не проливал, сказал он, с тех пор, как умер отец — все, плач остался в прошлом. Но эти убийства невинных и добрых людей потрясли его душу. Конечно, он знал, чья это работа. И поймал себя на том, что рассматривает шарики Аарона, рассыпанные по столу. Он взял уже четыре-пять штук в руку, и подумал: если когда-нибудь понадобится ему что-то, чтобы не сойти с пути, заставить идти дальше, усталого или голодного, достаточно будет дотронуться до этих шариков в кармане и вспомнить о временах, когда это доброе семейство дало ему возможность снова стать мальчишкой.
Но больше он уже не мальчик.
Он взял еды с кухонного стола и нож из ящика. Вряд ли хозяева стали бы возражать. Нашел выломанные доски в сарае. Нашел следы, ведущие на холм. Пошел за четырьмя путниками, преследующими одного, в глубину леса. Но он был еще слаб, сказал он Мэтью, и раны у него болели. Да, он собирался убить Слотера, и не хотел, чтобы Мэтью или Прохожий ему помешали или встали у него на пути. Он знал, что у него будет один шанс убить Слотера, всего один. Когда этот шанс придет, Том будет знать.
Перестрелка и крики в ночи дали ему направление. На следующее утро он увидел Мэтью и Прохожего на тропе, увидел, что индеец тяжело ранен, и пригнулся, поняв, что краснокожий его заметил.
У оврага, когда Мэтью лез по поваленному дереву, он ничего сделать не мог. Он видел, как прыгнули Ларк и ее мать, но видел он и стрелу, которая попала в Слотера. На мельнице, когда Слотер одолевал Мэтью, собираясь засунуть его в зубы передачи, он только и мог, что бросить горсть шариков. Когда Слотер в ярости бегал по лесу, он спрятался, а потом думал, что Мэтью смыло в водопад.
Том пошел за Слотером в Хоорнбек, видел, как он выходит свежезашитый из дома доктора и идет к гостинице «Под грушей». Всю ночь Том просидел там, откуда она была видна, и ждал, чтобы появился Слотер. Рано утром Слотер вышел с каким-то человеком, неся несколько ящиков. Они уложили ящики в фургон и уехали. Тому надо было найти и украсть лошадь, и побыстрее.
Недалеко от Филадельфии Том свел лошадь с дороги, увидев, что фургон остановился. Слотер и второй человек о чем-то поговорили, потом они слезли, Слотер хлопнул напарника по спине, и они пошли в лес рядом с дорогой. Через несколько минут Слотер вернулся, залез в фургон и поехал дальше один. Труп с перерезанным горлом Том нашел в кустах возле дороги. Еще у покойника в карманах оказалось несколько монет — достаточно на еду и питье на ближайшие дни, если ничего не удастся выпросить или украсть.
Том выследил Слотера до свинофермы к северу от Никольсберга. Был радостно удивлен, увидев спускающегося в погреб Мэтью. Мрачный мужик, который привез гроб в фургоне и вытащил мертвое тело, явно ничего хорошего собой не представлял. Мэтью не выходил, но, видно, никто его не обнаружил, потому что грабитель могил вылез из погреба, без труда таща за собой мокрый и мерзкого вида мешок. Том решил, что киркой из фургона можно прекрасно воспользоваться, давая Мэтью шанс сделать там то, что он задумал, и унести ноги.
Слотер уехал прочь. Том поехал следом, все так же ожидая свой шанс на удар.
Черный сюртук. Черный конь. Черная ночь. Том потерял Слотера на перекрестке. Проехал во все стороны какое-то расстояние, но Слотер скрылся. Не пропал — скрылся.
— И ты вернулся назад и решил ехать за мной? Всю дорогу? — спросил Мэтью. — Почему?
— Потому, — ответил Том, пожав плечами. — Я знал, что если ты жив, ты не отступишься.
Сейчас, идя к фургону в сопровождении Лиллехорна и Нэка, Мэтью сказал:
— Я вам все расскажу позже. Мне нужно сначала поговорить с Хадсоном.
— А это еще кто? — Лиллехорн махнул рукой в сторону Тома. — Я вас послал за убийцей, а вы привезли мальчишку?
— Том мне помог. Без него я бы этого сделать не смог.
— Не сомневаюсь! — фыркнул Лиллехорн. — Том… как дальше?
— Бонд.
— Где твои родители?
— Есть дедушка в Абердине.
— Больше никого? — Он подождал, но Том смотрел на него ничего не выражающим взглядом. — И что же нам с ним делать? — спросил Лиллехорн у Мэтью. — Зачислим в приют?
— Нет, сэр, — возразил Том. — Не в приют. — Он слез и взял сзади свою дорожную сумку. — Говоришь, нашел судно, идущее в Англию?
— Поставь сумку, — сказал ему Мэтью. — Проехали долгую дорогу, спешить некуда.
— Еще долгая дорога впереди. Ты же знаешь, я из тех, кто не останавливается.
— Что да, то да. — Мэтью подумал, что должен попытаться еще раз, хотя бы уговорить Тома поесть нормально в «Галопе» или познакомиться с тамошними завсегдатаями, но это значило бы попусту тратить слова. Когда этот мальчик что-то решал, то все. — Девятый причал, «Золотой глаз». Уходит со следующим отливом. Надеюсь, ты не против, что на палубе будут ботинки Слотера. — Он полез в карман за деньгами, которые дал ему Пауэрс. — Слушай, вот…
— Милостыни не беру, — перебил Том. — Отработаю проезд, если им руки нужны. — Он устремил пристальный взгляд серых глаз в сторону леса мачт, и улыбнулся едва заметно, будто учуял возможность большого приключения. — Я так думаю, мне все равно надо про корабли что-нибудь узнать. — Он протянул руку. — Ну, пока.
Мэтью протянул свою, и пожатие у мальчика было крепким, как стиснутые зубы.
— Удачи тебе.
Том закинул сумку на плечо и зашагал прочь. Верный своей натуре, он ни разу не оглянулся.

Глава тридцать третья

— По правде говоря, — сказал Грейтхауз, размышляя над третьей рюмкой вина, — мы облажались. — Скривился, обдумал сказанное и поправился: — Нет. Я облажался. Имея больше опыта — не скажу «больше соображения», — я должен был знать, что он попытается что-то выкинуть. Я только не знал, что у него это… так хорошо получится. — Он отпил еще глоток и улыбнулся во весь рот, глядя на Мэтью. — Я тебе говорил, что они меня назвали «Серый Волк»?
— И не раз.
Мэтью не мог себя заставить сказать своему собутыльнику, что и без того это знал.
— Ну, вот так, — заявил Грейтхауз, хотя Мэтью не очень понял, что в этом разговоре «так» и как именно «так». Они то говорили о Слотере, то сразу же о приключениях Грейтхауза в индейской деревне. Мэтью казалось, что Грейтхаузу там понравилось — когда он понял, что из этой глуши вернется.
Сидели они в таверне «С рыси на галоп» на Краун-стрит. Это был первый вечер после возвращения Мэтью, и милостью хозяина таверны Феликса Садбери Мэтью сегодня кормили и поили за счет заведения. Многие пришли поздравить его с возвращением, в том числе Ефрем Оуэлс и его отец Бенджамин, Соломон Талли, Роберт Деверик и Израиль Брандьер. Мэтью вежливо, но твердо отказывался говорить что бы то ни было, кроме того, что преступник, за которым их с Грейтхаузом послали, мертв. Дело закрыто. «Ха, для „Уховертки“ бережешь?» — спросил Израиль, но Мэтью сказал, что больше этих захватывающих историй в листке Мармадьюка не будет, и предложил поклясться на Библии, если ему не верят.
Вечер шел своим чередом, интерес к делам Мэтью таял, поскольку он все также не пускался в разговоры, и посетители отплывали от него прочь, отвлеченные собственными заботами. Мэтью все же отметил, что на него косятся люди, которые думали, что знают его насквозь, и пытаются понять, что же изменилось в нем за месяц странствий.
Одно изменилось точно: теперь он куда больше верил в призраков, потому что сегодня днем видел на улице и Прохожего По Двум Мирам, и Ларк Линдси. Несколько раз.
И даже сейчас, сидя с Грейтхаузом и допивая третью рюмку, был уверен, что кто-то сидит справа и позади от него. Если чуть повернуть голову, можно рассмотреть уголком глаза индейца с черной краской на лице и в перьях, выкрашенных темно-зеленым и индиговым, привязанных к пряди на голове кожаным шнурком. Конечно, если посмотреть прямо, то Прохожего там не было, но уголком другого глаза можно было увидеть белокурую девушку, стоящую у столика, где играли в шахматы Ефрем Оуэлс и Роберт Деверик.
«Я привел их с собой сюда», — подумал он. Сколько они здесь захотят остаться — сколько будут тут оставаться, — он не знал. Но они были его друзья, как и многие другие, и он был им рад.
— На что это ты все время косишься? — спросил Грейтхауз.
— На тени, — ответил Мэтью и объяснять не стал.
Придя в тот день к дому Григсби, когда Том уже сел на «Золотой глаз», Мэтью постучал в дверь, и Берри ему открыла. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Он разглядывал ее, стоящую в солнечном свете, вспоминая, как думал, что умрет во тьме, а она будто застыла с его именем на губах. А потом она завопила: «Мэтью!» — и потянулась к нему, а ее дед издал жуткий рев, отталкивая ее в сторону и сжимая Мэтью в сокрушительных объятиях.
— Мальчик мой! Мальчик мой! — орал Мармадьюк, и большие синие глаза светились в рамках очков, и тяжелые белые брови дергались на лунном круглом лице. — Мы боялись, что ты погиб! Господи, мальчик мой, заходи! Все-все расскажешь!
Все-все — это было как раз то, что Мэтью решительно был настроен не рассказывать, даже когда Мармадьюк поставил перед ним на столе бисквиты с медом и кружку горячего рома. Берри села рядом, очень близко, и Мэтью не мог не заметить и не ощутить, что ему приятно, когда она то и дело кладет ему руку на руку или на плечо и поглаживает, будто хочет убедиться, что он настоящий и не развеется как сон.
— Рассказывай, рассказывай! — требовал Мармадьюк, и правая рука его будто сжимала невидимое перо, готовая записывать прямо на столе.
— Прости, не могу.
— Но так нельзя! Твои читатели требуют!
— Мое дело не допускает публичности. Так что больше этих статей не будет.
— Чушь! Я из тебя сделал знаменитость!
— Это слишком дорого обошлось, — возразил Мэтью. — Отныне я рядовой гражданин, работающий, чтобы себя прокормить.
Мармадьюк дернул со стола тарелку с бисквитами, но тут заметил руку Берри на рукаве Мэтью и подвинул тарелку обратно. Вздохнул.
— Ну ладно. У меня все равно чернила кончаются. Но! — Он победно поднял палец. — Есть еще история Серого Волка. Правда?
Мэтью пожал плечами. Если Грейтхауз хочет идти по этой извилистой дороге — что ж, его лошадь и его телега. Точнее было бы сказать, его тачка и его задница.
Берри надела желтый плащ и вышла проводить Мэтью, на север вдоль берега. Оба они очень долго молчали и ветер обдувал их, и солнце играло на речной глади. Он остановился на несколько минут, глядя на какой-то корабль, развернувший паруса и идущий к синему простору моря мимо Устричного острова. Потом отвернулся.
— Ты можешь об этом рассказать? — спросила она тихо и осторожно.
— Сейчас нет. Может быть, потом.
— Я готова слушать, когда ты захочешь. Если захочешь.
— Спасибо. — Еще несколько шагов они прошли в молчании, и Мэтью решил высказать то, о чем думал еще с той минуты, как вошел в кухню дома Линдси. — Мне нужна помощь.
— Да?
— Не могу разобраться… в одном вопросе. В загадке. Посложнее, чем зуб чудовища из мансарды Мак-Кеггерса. Про Бога. Почему Бог… почему допускает существование в мире такого зла? Ведь Бог заботится даже о каждой пичуге. Так почему?
Берри какое-то время молчала. А потом ответила:
— Наверное, надо спросить священника.
— Нет, этого мало. Что знает священник такого, чего не знаю я? Правильные слова и правильные Стихи? Имена святых и грешников? Это он все знает, а ответ — нет. — Он резко остановился, посмотрел в выразительные темно-голубые глаза. — Почему Господь не поражает зло? Почему не уничтожит его до того, как оно пустит корни?
И снова она не ответила, глядя в землю, а потом снова посмотрела Мэтью в глаза:
— Может быть. Он хочет, чтобы мы ухаживали за садом.
Мэтью подумал об одной вещи, которая отложилась у него в памяти. Это были слова Он-Бежит-Быстро, сказанные через переводчика: «Он надеется, духи иметь смысл». Мэтью тогда сперва не понял, а потом увидел здесь тоску по пониманию и покой смирения перед случившимся. Мэтью тоже хотел, чтобы пути Господни имели смысл, или чтобы он этот смысл мог понять. И еще он знал, что может биться головой в эту дверь между земными испытаниями и истиной Небес хоть каждый день до конца жизни, но к ответу не приблизится.
Древняя загадка, куда древнее, чем зуб монстра.
«Он надеется, духи иметь смысл».
— И я надеюсь, — сказал Мэтью. А потом заметил, что рука Берри в его руке, и он держит ее как дар, данный ему для защиты.
Сейчас, в «Галопе», Мэтью пил вино и думал, что Грейтхауз, хотя и держится бодро, час назад вошел в таверну, опираясь на трость. Под глазами лежали темные круги, лицо осунулось, черты заострились. Серый Волк бился со Смертью в лесах вне мира, и вернулся, скалясь, это да, но не так чтобы ничего не потерял. Мэтью подумал, что если кто-то и может полностью выздороветь после четырех ударов ножом в спину, то только Хадсон Грейтхауз. И то не сразу.
Это была одна из причин, по которой Мэтью не был готов поделиться с Грейтхаузом содержанием письма, найденного в ларце у миссис Такк и лежащего теперь у него в кармане. Экскурсия в эту область не будет способствовать выздоровлению Грейтхауза: кому приятно знать, что съеденные им колбасы приправлялись человечиной? Да еще с таким наслаждением съеденные?
— Я сегодня говорил с Берри, — сказал Мэтью. — Про Зеда. Она мне сказала, что они выработали общий язык на основе рисунков.
— Да, я знаю.
— И он очень умен, говорит она. Он знает, что он очень далеко от дома, но не знает, насколько. Она говорит, что ночью он сидит на крыше Сити-Холла и смотрит на звезды.
— На звезды? Зачем?
— Это те самые звезды, которые он всегда видел, — объяснил Мэтью. — Наверное, это его успокаивает.
— Да, — согласился Грейтхауз и повертел рюмку между ладонями. — Послушай, — начал он после минутного молчания. — Мы провалили дело. Я провалил. Я не горжусь своей глупостью. Врачи, квакеры, лорд Корнбери и этот констебль Дрейк ждали, что мы привезем Слотера живым. Очевидно, идея выкупить Зеда на свободу затуманила мне мозги. Что есть, то есть. Но я — профессионал, а в той ситуации действовал, не как профессионал. И об этом я глубоко сожалею.
— В чем нет необходимости.
— Есть, — возразил Грейтхауз с капелькой прежнего огня. — Я хочу, чтобы ты знал: будь я на ногах и в здравом уме, я бы ни за что не дал тебе его преследовать. Никогда. Приказал бы бросить это тут же на месте — и все. Ты невероятно рисковал, Мэтью. Видит Бог, тебе невероятно повезло, что ты жив.
— Это правда.
— Я не стану спрашивать, и ты не обязан рассказывать. Но я хочу, чтобы ты знал… преследовать Слотера — это был такой храбрый поступок, какого я за всю жизнь не совершал. Но черт побери, ты посмотри на себя! Все та же бледная глиста! — Грейтхауз залпом допил вино. — Ну, может, пожестче стал, — признал он, — но та же глиста, что была.
— И мне все еще нужен телохранитель?
— Тебе нужен опекун. Узнай миссис Герральд, она бы…
Он замолчал и покачал головой.
— Она бы — что? — спросил Мэтью.
— Она бы сказала мне, что я полный идиот, — ответил Грейтхауз, — но она бы знала, что в тебе не ошиблась. Лишь бы ты оставался живым, чтобы ее инвестиции не пропали в ближайшие месяцы.
Мэтью вспомнил, как миссис Герральд говорила ему, что работа решателя проблем означает умение быстро думать в опасных ситуациях, иногда держать в руках собственную жизнь, а иногда вручать ее в чужие руки. Но решил Грейтхаузу об этом не напоминать.
— Кстати, об инвестициях, — сказал Грейтхауз. — Есть работа, которую ты можешь для меня сделать. Или, точнее, попытаться сделать. Ты знаешь, я тебе рассказывал о ситуации с Принцессой Лиллехорн, другими женщинами и доктором Мэллори? Ну так вот, из-за теперешних своих осложнений я какое-то время буду не работоспособен, и был бы весьма тебе признателен, если бы ты взял дело себе. Вопрос в том, почему Принцесса встречается с ним три раза в неделю и приходит домой раскрасневшись и в поту, как говорит Лиллехорн. И еще четыре женщины, то же самое, и знаешь, что они говорят мужьям? Что это лечебные процедуры. И больше не говорят ни слова, а Принцесса Лиллехорн угрожает прекратить выполнение супружеского долга, если Гарднер не оплатит счет Мэллори.
— Хорошо, я спрошу доктора Мэллори.
— Ошибка. Что он тебе скажет, если он их пялит у себя и задней комнате?
— Может, он их пялит в передней комнате.
— Ты не понял. Поговори с его женой и посмотри, не появится ли к нему подход. Если он играет на арфе любви с пятью женщинами три раза в неделю, она должна что-то знать. — Он встал, опираясь на трость. — Мои заметки у меня в столе. Глянь на них завтра.
— Так и сделаю.
— Позавтракаем завтра у Салли Алмонд? Я думаю, туда должны привезти этих потрясающих острых колбас.
— Я бы на это не рассчитывал. Да и в любом случае они не в моем вкусе, — ответил Мэтью. — Но позавтракать — это хорошо. Я угощаю.
— Чудеса не прекращаются. В семь тридцать? — Он нахмурился. — Нет, лучше в восемь тридцать. Последнее время у меня утра стали долгими.
— В восемь тридцать.
— Договорились. — Грейтхауз двинулся к выходу, но остановился, повернулся и встал над Мэтью. — Я слышал, что ты мне говорил про найденные деньги, — сказал он тихо. — Восемьдесят фунтов в золотых монетах, в шкатулке в имении Чепела. Ты их нашел в свое личное время. И они твои, без вопросов. Я бы поступил точно так же. Но все равно ты мне заплатишь все, что должен. И завтра угощаешь завтраком. Слышишь?
— Слышу.
— Ну, до завтра.
Грейтхауз остановился у выхода, снял с крюка шерстяную шапку и завернулся в плащ. Потом вышел из «Галопа», направляясь домой.
Через некоторое время Мэтью допил вино и решил, что ему пора. Он попрощался с друзьями, взял треуголку и теплый серый плащ, завернулся, потому что ночь была прохладна. Вышел из «Галопа», но направился не на север к своему жилью за домом Григсби, а на юг. Было у него одно дело.
Письмо, лежащее в кармане, он выучил наизусть.
Начиналось оно с даты и названия города: Бостон, пятнадцатое августа. А дальше следовал такой текст:

Дорогая миссис Такк,
Прошу Вас выполнить обычные приготовления, касающиеся некоего Мэтью Корбетта из города Нью-Йорка в колонии Нью-Йорк. Да будет Вам известно, что мистер Корбетт проживает на Квин-стрит в — боюсь, это не шутка, — в молочной, находящейся за домом мистера Григсби, местного печатника. Да будет Вам также известно, что профессор здесь недавно был после окончания неудачного проекта Чепела и что он вернется на остров в середине сентября.
Профессор желает разрешения этого вопроса к последней неделе ноября, поскольку мистер Корбетт признан потенциальной опасностью. Как и всегда, мы преклоняемся перед Вашим опытом в этих делах чести.

И подпись:

Сирки.

то письмо лежало в ларце миссис Такк среди будничных деловых документов — таких, как расчеты с агентами, доставляющими колбасы по заказу к Салли Алмонд в Нью-Йорке и в таверны «Гостиница сквайра» и «Старое ведро» в Филадельфии, а также — что интересно — в гостиницу «Под грушей» в Хоорнбеке на Филадельфийском большаке. Агенты эти, которых посетил достойный и суровый констебль из Никольсберга, оказались местными жителями, которых наняла миссис. Они были поражены, что кто-то мог убить миссис Такк и Кочана и сжечь ее усадьбу. Но да, лихие сейчас времена, и да хранит Господь Никольсберг.
И еще в ларце лежало с полдюжины белых карточек, таких же, как получил Мэтью во второй неделе сентября, только на этих не было кровавого отпечатка.
Вот уж точно дела чести.
Он пытался в этом разобраться. Самое большее, что он мог понять, — что миссис Такк получила приказ от профессора Фелла или кто там этот Сирки выполнить указанные приготовления. Это значило, вероятно, что она дала Кочану — или кому-то неизвестному? — карту и посадила его на пакетбот из Филадельфии. Потом, в зависимости от настроения профессора, проходило то или иное время, которое отводилось намеченной жертве, чтобы дрожать от страха. Только в случае Мэтью профессор велел решить вопрос к концу ноября, то есть этого самого месяца. Дабы устранить потенциальную опасность.
Мэтью не знал, это комплимент или оскорбление. И еще ему не понравилось, что они смеются над его домом.
Он прошел на юг по Брод-стрит, миновал Сити-Холл. В окнах мансарды горел свет. В небе, мерцая, переливались звезды, и Мэтью подумал в этой прохладной тишине, сидит ли сейчас Зед там, наверху, завернувшись в одеяло, вспоминая ночи, проведенные среди родных и любимых под теми же небесными знаменами.
По углам улиц горели фонари на деревянных столбах. Констебли расхаживали с зелеными лампами. Мэтью увидел одну неподалеку от Бродвея — лампа качалась туда-сюда, освещая уголки и закоулки. Он повернул направо на Стоун-стрит, вытащил из кармана ключ, взятый из дома, и отпер дверь дома номер семь.
Зажег огниво, стоящее на столе возле двери, и его пламенем коснулся фитилей трех свеч в подсвечнике на том же столе. Запер дверь, взял канделябр и поднялся по крутой лестнице.
Добравшись доверху, услышал, как что-то стукнуло по дереву. Призраки с ним здоровались — по-своему.
Миновав внешнюю комнату с ее ячейками по грудь и окнами на Большие Доки, Мэтью вошел в другую дверь, за которой стояли столы его и Грейтхауза. Дверь он оставил открытой, зажег четыре свечи из восьми, закрепленных в кованой люстре над головой. Окна, не заслоненные ставнями, открывали вид на Нью-Йорк к северо-западу. В комнате стояли три деревянных каталожных шкафа и был небольшой камин из грубых серых и коричневых камней — ему еще предстояло поработать, когда начнутся настоящие холода. Приятно вернуться домой.
Тройной канделябр Мэтью поставил на свой стол. Радуясь возвращению, он посмотрел в окно на приятный вид — огоньки ламп, рассеянные по городу. Потом снял шляпу и плащ, повесил на крюк, расположился за столом, вытащил из кармана письмо Сирки к Такк и разгладил. Открыл верхний ящик стола, вытащил лупу — подарок Кэтрин Герральд — и стал тщательно изучать почерк.
Мужская рука, решил он. Беглая, да, но почти без завитков, если не считать росчерка под подписью. И что за имя такое — Сирки? И что значит «вернется на остров в середине сентября»? Видно было, где перо приостанавливалось — там чернила лежали гуще. Лист сложен вчетверо, под размер конверта. Бумага светло-коричневая, не такая толстая, как пергамент. Мэтью держал ее под светом свечи, и тут заметил что-то, заставившее его перевернуть лист и посмотреть снова.
Из ящика стола он вытащил карандаш и заштриховал свинцом нечто вроде слабого отпечатка на обороте письма.
И увидел стилизованное изображение осьминога, протянувшего щупальца во всю ширь, будто желая захватить мир.
Это был оттиск сургучной печати, которой был запечатан конверт.
Послышался тихий звук, почти вздох.
Что-то зацепило шею слева.
Чуть ужалило, и только.
Мэтью приложил туда руку — в коже торчал какой-то мелкий предмет. Вытащил, посмотрел — это оказался деревянный дротик длиной дюйма три с чем-то густым и желтоватым на конце, а на другом конце — кусок выдолбленной пробки.
В углу за каталожными ящиками, где было темнее всего, шевельнулся призрак.
Он вышел и оказался фигурой в темном плаще и треуголке, с шелковистыми волосами цвета пыли. Возраст его трудно было определить. Узкокостный, бледный, странно-хрупкий с виду. Длинный тонкий шрам уходил от правой брови вверх в волосы, и глаз на этой стороне тускло блестел перламутровым шариком. Деревянную трубку призрак положил на ящик. Рука в черной перчатке нырнула под плащ — очень медленным и жутковато рассчитанным движением — и появилась снова с длинной и острой вязальной спицей, блестевшей при свечах синевой.
Мэтью встал, бросил дротик на пол. Горло холодело, шея онемела на месте ранения.
— Стой где стоишь, — сказал он, чувствуя, что язык выходит из повиновения.
Рипли, молодой убийца-стажер, приближался, как в кошмаре. Очевидно, он был обучен использовать духовую трубку и дротик с ядом лягушки. Мэтью с ужасом вспомнил, как миссис Такк говорила Слотеру: «Напряжение мышц и пережатие горла. Через несколько секунд жертва не может двинуться».
Если у него есть только секунды, он не потратит зря ни одной.
Немеющими пальцами Мэтью схватил канделябр и запустил его с размаху — не в Рипли, а в оконное стекло. Звон и грохот отдались по всей Стоун-стрит, где-то залаяла собака. Мэтью понимал, что его единственный шанс — позвать на помощь ближайшего констебля. Если шума никто не услышит, он умрет. Что может произойти в любом случае.
Он попятился. Ноги холодели и дрожали, все страшно замедлилось, и он знал, что сердце в груди, которое должно бы колотиться как бешеное — тоже замедляет бег. Когда он делал вдох, легкие трещали. Ощущение — будто их наполняют ледяной водой. И даже работа мысли замедлилась: Рипли мог идти за ним от «Галопа»… забежать вперед и вскрыть замок… снова запереть дверь… дождаться его в темноте… его метод — спицу через глаз… в мозг… для разрешения вопросов че…
Мэтью взял стул Грейтхауза, выставил перед собой, пятясь к стене.
В мигающем пламени свечей на столе Грейтхауза было видно, как скользит к нему Рипли шаг за шагом.
— Эй! — раздался голос с улицы. — Эй, там, наверху!
Мэтью открыл было рот позвать на помощь, но голос пропал. Пришла мысль бросить стул в Рипли и попробовать сбежать вниз, но не успел он это подумать, как руки свело судорогой, стул выпал, ноги подкосились, он рухнул на колени.
Внизу застучали кулаком в дверь. Мэтью упал лицом вниз. Его трясло, мышцы дергались — яд рождал лягушек у него под кожей. И все же он пытался ползти по полу. Еще пять секунд — и сила мышц покинула его вместе с силой воли.
Рипли стоял над Мэтью, лежащим на животе, с открытыми глазами, хватающим воздух ртом.
— Корбетт! — заорал еще чей-то голос. Загремела дверная ручка, которую дергали вверх-вниз. Рипли нагнулся и стал переворачивать Мэтью на спину.
Что-то тяжело ударило в дверь.
Рипли уже перевернул его. Мэтью в ледяной тюрьме подумал, что надо бы закрыть глаза руками. Даже попытался, но ничего не произошло. «Я тону, — подумал он. — Бог мой… я не могу дышать…»
И снова что-то ударило в дверь, раздался треск дерева. Мэтью почувствовал, как дрогнул под ним пол.
Рипли захватил в горсть его волосы. Свет пламени мелькнул на кончике спицы, повисшей над центром правого глаза Мэтью. Рипли превратился в размытое пятно, белую тень, настоящий призрак. Острие спицы пошло вниз, будто горя синим огнем.
Мэтью увидел, как Рипли повернул голову. Темная тень охватила убийцу.
Рот у Рипли раскрылся, и вдруг огромный кулак ударил его в лицо, челюсть смялась, наружу брызнули зубы и кровь. Миг у размытого Рипли держалась безобразная кривая улыбка, один глаз вытаращен в ужасе, другой белый, как рыбье брюхо, и снова лицо исчезло, закрытое кулаком. На этот раз Рипли выпал из луча зрения Мэтью, мелькнув в воздухе призраком.
Мэтью дышал с трудом, прерывисто. Он глотал воздух, ловил его остатки, лежа во льду замерзшего пруда.
— Корбетт! — Кто-то над ним стоял, лица не разобрать. — Корбетт!
— Он умирает? — спросил другой голос. Над Мэтью плавала зеленая лампа.
Лицо отодвинулось. Наступила тишина, только Мэтью продолжал судорожно вдыхать мелкие порции воздуха, потому что больше ничего делать не мог. Сердце замедлялось. Замедлялось…
— Господи! — крикнул кто-то. — Зед, бери его! Питерсон, вы знаете, где живет доктор Мэллори? На Нассау-стрит?
— Да, сэр.
— Бегите туда со всех ног! Предупредите, что мы несем жертву отравления. Быстрее!

Глава тридцать четвертая

— Выпейте это.
Мэтью отшатнулся. Но не очень далеко — потому что кулем лежал на влажных простынях, руки вдоль туловища. К губам поднесли чашку, от которой шел пар, но Мэтью даже в таком сумеречном состоянии плотно стиснул зубы.
— Это всего лишь чай. Английский чай. С медом и чуточкой рома, кстати. Давайте пейте.
Мэтью перестал сопротивляться, и Джейсон Мэллори снова поднес чашку к его губам и держал, пока она не опустела.
— Ну вот, — сказал доктор Мэллори. — Не так уж и плохо?
Заплывшими глазами Мэтью посмотрел на доктора, сидящего на стуле возле кровати. Рядом со стулом восьмиугольный столик, на нем свеча с полированным жестяным рефлектором. Мэтью разглядывал лицо Мэллори. Вся остальная комната была погружена во тьму.
Ощущение было такое, будто мозг разбили, как зеркало, а потом его склеивал чужой человек, не очень понимающий, какой кусок памяти куда вставлять. Рэйчел Ховарт стояла когда-нибудь, красивая и непокорная, перед хохочущей толпой индейцев в длинном доме племени сенека? Магистрат Вудворд накладывал стрелу и пускал ее в черный ночной лес? Берри прислонялась головой к его плечу под звездами и рыдала от разбитого сердца?
Все перепуталось.
Более того, болели кости, даже сами зубы болели. Мэтью не мог встать с кровати, не мог даже поднять руки, лежащие многопудовой тяжестью, и у него осталось ужасающее воспоминание, как женщина подкладывает под него горшок и приговаривает: «Ну-ка, делай свои дела как хороший мальчик!»
Он вспомнил, что его прошибал пот, но помнил, что дрожал от холода. Потом горел. Потом… ему лили холодную воду на спину? Кто-то давил толчками на грудь, снова и снова, да сильно так… он плакал? Как плакала Берри? И кто-то прямо в ухо требовал: «Дыши, Мэтью! Дыши!»
А, да. Он вспомнил, как пил этот чай. Не английский чай точно. Густой, острого вкуса, и…
«Еще, Мэтью. Пей сейчас же. Ты сможешь. До дна».
Сердце. Он помнил, как стучало сердце, будто хотело вырваться из груди и поскакать по полу, разбрызгивая кровь. Он обливался потом, лежал в мокром тряпье, и…
«Еще чашку, Мэтью. Давайте, Грейтхауз, разожмите ему рот».
— Как себя чувствуете? — спросил Мэллори.
Мэтью издал какой-то звук — среднее между свистом и пусканием ветров.
— Вы знаете, где вы?
Мэтью ничего не видел, кроме лица доктора, освещенного рефлектором свечи. Доктор был худощавым красивым мужчиной, и в лице его сочетались черты ангела — длинный римский нос и искрящиеся глаза цвета морской зелени, и дьявола — густые темные брови дугой и полные губы, казалось, готовые в любой момент взорваться жестоким смехом. Обветренное лицо свидетельствовало о суровом огне тропического солнца. Волосы темно-каштановые, зачесанные назад и увязанные в хвост. Подбородок квадратный и благородный, манеры спокойные, зубы все на месте. Голос низкий и дымный, как рокот далеких пушек.
— Вы в процедурной моего дома, — ответил он сам, когда Мэтью промолчал. — Вы знаете, сколько времени вы здесь?
— Нет.
Мэтью сам был поражен, насколько слаб его голос. Как летит время: вчера молодой человек, сегодня — кандидат в «Парадиз».
— Сейчас утро третьего дня.
— Сейчас день?
А почему темно? Ведь должны же здесь быть окна?
— Когда я последний раз смотрел на часы, была половина третьего. Утра.
— Ночная сова, — просипел Мэтью.
— За ночных сов вы могли бы Бога молить. Благодаря ночной сове по имени Эштон Мак-Кеггерс вас доставили ко мне быстро.
— Я помню… — Что же он помнит? Одноглазый призрак, выходящий из стены? Укол в шею сбоку? Да, это. Сердце снова забилось, и вдруг прошиб пот. Кровать стала тонуть, как лодка. — Рипли. Что с ним сталось?
— Ему нужно новое лицо. Сейчас он находится в арестантском отделении больницы на Кинг-стрит. Вряд ли он в ближайшее время сможет говорить. За это можете благодарить раба Мак-Кеггерса.
— А Зед как туда попал?
— Если коротко — вышиб дверь. Насколько я понимаю, невольник сидел на крыше Сити-Холла и увидел свет в ваших окнах. Он передал это — тем способом, очевидно, которым он это делает, — своему хозяину, который решил зайти к вам с бутылкой бренди отметить ваше возвращение. Потом передал что-то насчет звуков разбитого стекла. Так что опять-таки можете возблагодарить ночных сов, белой и черной масти.
— Почему… — начал Мэтью.
— Что почему?
— Секунду. — Мэтью должен был снова сложить вопрос, который рассыпался на губах. — Почему меня принесли именно к вам? Есть врачи и поближе к Стоун-стрит.
— Есть, — согласился Мэллори, — но никто из них не странствовал по миру так много, как я. И никто из них ничего не знает про лягушачий яд на том дротике, который вас ранил, и тем более как купировать его нежелательное действие.
— Как?..
— Я должен угадывать вопрос?
— Как вы… купировали?
— Прежде всего я понял, что это — что это должно быть, — по духовой трубке, которую нашел в вашей конторе Эштон, ну и, конечно, по вашему состоянию. Я полгода провел в экспедиции в джунглях Южной Америки, где видел, как туземцы охотятся с помощью таких трубок и дротиков. И не раз видел, как они валят даже ягуаров. Конечно, есть множество видов тех лягушек, которых они называют «лягушки отравленных дротиков», одни сильнее, другие слабее. Яд у них выпотевает на коже. Похож на желтовато-белое тесто. Как в том фарфоровом флаконе, что был в кармане у вашего юного негодяя.
Мэтью вспомнил пустое место в буфете, где висела когда-то трубка. Его имя тоже было в реестре жертв, но не вычеркнутое — ждало, пока Рипли сделает свое дело и доложит о результате.
— Яд плохо переносит хранение, — продолжал Мэллори. Его лицо при свечах казалось желтоватым. — Где-то за год он теряет исходную смертоносность. Но он по-прежнему может вызвать у человека паралич или хотя бы как следует напугать. Задача врача состоит в том, чтобы поддержать у отравленного дыхание и не дать сердцу остановиться. Что, собственно, я и делал с помощью своего чая.
— Чая?
— Не английского. Это мой рецепт, и я надеялся, что он поможет — если, конечно, яд не в полной силе. Чай этот варится из трехкосточника, тысячелистника, кайенского перца, листьев коки, боярышника и шлемника. Вы получили очень, очень мощную дозу. Даже не одну на самом деле. Выпаренную до осадка, можно сказать. В результате у вас сердце колотится, легкие качают, как мехи, пот течет ручьем — но если выживаете, то ядовитые вещества изгоняются.
— Ага, — сказал Мэтью. — Я думаю… лицо у меня красное?
— Как свекла.
— Могу я вам задать вопрос? — Мэтью осторожно поднялся и сел. Голова плыла, комната вертелась, но он сумел это сделать. — Вы когда-нибудь… давали этот чай Принцессе Лиллехорн?
— В куда более умеренных порциях. Это очень дорогое лечение. Укрепляет нервы, улучшает баланс жидкостей и весьма благотворно для женских органов. Она мне говорила, что у нее некоторые проблемы в этом отношении. Я ее просил о лечении не рассказывать, потому что источник листьев коки у меня ограничен, но она сочла разумным сказать одной подруге, которая…
— Передала другой, та — третьей, и у вас оказалось пять пациенток, платящих за процедуры три раза в неделю?
— Да, и я не возражал, потому что каждый раз, когда я увеличивал мой гонорар, они платили. Но теперь… вы израсходовали мои последние запасы.
— Вряд ли мне захочется еще, — сказал Мэтью. — Но скажите… откуда Эштон Мак-Кеггерс знал, что вам что-то известно о яде лягушки?
— Мы с Эштоном, — ответил доктор, — регулярно вместе пьем кофе на Краун-стрит. Он весьма интересный и знающий молодой человек. Очень любознательный. Я ему рассказал о своих путешествиях: Италия, Пруссия, Венгрия, Китай, Япония… могу с гордостью сказать: и многих других. Однажды я упомянул о своих исследованиях Южной Америки и вспомнил, как туземцы используют духовые трубки. Он читал записки сэра Уолтера Рейли о путешествии по Ориноко, где говорится о духовых трубках, так что Эштон ее узнал, когда увидел.
Мэтью кивнул, но продолжал смотреть на доктора очень внимательно. Какая-то мелкая деталь, хвостик от детали не давал ему покоя.
— Мне интересно, — сказал он, — как этот юный негодяй, как вы его назвали, завладел трубкой, дротиком и флаконом яда. А вам?
— Естественно, интересно.
— Знаете, мне это кажется как-то странно.
— Мне тоже, — согласился доктор.
— Я имею в виду, что не каждый день убийца пытается убить кого-то ядом лягушки из Южной Америки, и при этом в том же самом городе находится доктор, который… скажем, почти эксперт по ядам лягушек из Южной Америки.
— Не эксперт. — Мэллори мимолетно улыбнулся. — Еще далеко не все виды ядовитых лягушек открыты, в этом я уверен.
Мэтью сел чуть прямее. Во рту было горько.
— Я думаю, что Мак-Кеггерса тоже заинтересует это совпадение, когда он о нем задумается.
— Уже задумался. Как я ему и сказал, это одна из тех невероятностей, которые составляют хаос жизни. Еще я сказал ему, а также Грейтхаузу и Лиллехорну, что трубку могли сделать и здесь, в Нью-Йорке, но для добычи яда нужны были время и деньги. Кто-то должен был привезти его из джунглей. Весьма экзотический способ убить жертву, но, быть может… это был эксперимент?
Мэтью снова пробрало холодом. «Сейчас идут эксперименты», — сказала миссис Такк Слотеру.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Мэтью.
— Я имею в виду, что… может быть, молодой негодяй испытывал этот способ. Для кого-то другого. Проверить, насколько хорошо сохраняется яд, или же… — Он резко оборвал речь: — Вы хотите намекнуть, что это я дал яд? — Дугообразные брови приподнялись. — Вам не кажется, что это несколько неблагодарно? В конце концов, я на вас потратил чаю на очень большую сумму.
— Но я не должен был умереть? — спросил Мэтью. — Потому что яд уже был недостаточно силен?
— Вы были на краю, — ответил Мэллори. — Но точно могу сказать, что без моего лечения вы бы пролежали на спине в адской горячке не меньше недели, а потом едва ходили бы в течение… кто знает, какого срока? А с моим лечением вы выйдете отсюда, пусть и шатаясь, завтра или послезавтра.
Мэтью не мог сдержаться. Как ни был он слаб, а прозондировать надо было.
— Вы говорили, что вы с женой приехали из Бостона? В середине сентября?
— Да, из Бостона. И в середине сентября, верно.
— Я хотел спросить, доктор Мэллори… понимаю, что вопрос звучит очень странно, но… — Мэтью заставил себя пристально посмотреть собеседнику в глаза. — Вы назвали бы Манхэттен островом?
— Он и есть остров. — Мэллори вдруг остановился, только губы у него шевелились, будто готовые взорваться смехом. — А! Вы вот про это!
Из-под своей белой рубашки он достал лист светло-коричневой бумаги, сложенный вдвое, бумага была тоньше, чем пергамент. Мэллори развернул ее перед свечой, и Мэтью увидел карандашный отпечаток осьминога на обороте.
— Это секрет, — сказал он. Голос его дрогнул или ему показалось?
— Секретом и должно остаться. Я послал в вашу контору Ребекку, когда вас принесли. Хотел знать, нет ли на полу еще этих мерзких дротиков вроде того, что принес Эштон. — Мэллори протянул руку к столу, за пределы света рефлектора, взял дротик и показал пациенту. — Оказалось, что вы были поражены только вот этим, но я не был уверен, а вы не могли сказать, и этот беззубый негодяй тоже не мог. Потом выяснилось, что у него были с собой еще три в кожаном чехле в кармане. Я подумал, что неплохо бы Ребекке было там осмотреться быстренько до прихода Лиллехорна. Ну и… на полу возле стола лежало это письмо.
Мэтью молчал, мысленно ругая себя за глупость. Снова забрел в край гремучих змей, когда меньше всего того ожидал.
Мэллори долгим тяжелым взглядом посмотрел на изображение осьминога.
— Я так понимаю, — сказал он, и зарокотали далекие пушки, — что вы убили человека, за которым вас послали. Тирануса Слотера. Да?
Мэтью не ответил.
— Успокойтесь, Мэтью, мы только разговариваем. Два человека в комнате, в полтретьего утра. Просто ночные совы. — Он мельком улыбнулся, глаза остались холодными. — Я предполагаю, что вы убили Слотера — по крайней мере так говорит Лиллехорн. Но я хотел спросить про миссис Такк: она мертва или в тюрьме?
— Кто вы такой? — сумел спросил Мэтью. Горло у него снова похолодело.
— Я, — ответил доктор, — ваш друг. И я также предполагаю, что к имени миссис Такк можно добавлять «покойная» — она бы предпочла себя убить, но не дала бы посадить себя в клетку. — Он снова сложил письмо и сунул под рубашку. — Жаль. Мне нравились ее колбасы.
Мэтью решил, что надо двигаться. Надо встать и уйти, во что бы то ни стало. Но когда он попытался — нет, правда, он не оставлял попыток, — сил не оказалось. Руки и ноги теряли чувствительность, свет от свечи закручивался длинными желтыми иглами.
— Скажите мне, Мэтью, — Мэллори наклонился ближе, глаза его сияли, — когда вы убили Слотера и миссис Такк, какое у вас было чувство?
— Что?
— Чувство. Что вы испытывали?
— Я… тошноту.
Мэллори снова улыбнулся.
— И для этого есть лекарство.
Мэтью снова попытался встать, но и на этот раз рухнул спиной на подушку, потому что мышцы шеи отказали тоже. Подумал позвать на помощь, однако мысль эта разлетелась, как стекло, и развеялась, как дым.
— Через минуту вы будете мирно спать, — сказал Мэллори. — И хочу вам сказать, что порез поперек груди у вас заживает нормально, а порез на боку, хотя и поменьше, но воспалился. Я положил на него мазь, которая должна помочь, но наблюдать за ним надо.
Мэтью боролся с наступающей тьмой. Свет уходил, лицо доктора вместе с ним.
— Вы… вы меня убьете? — спросил он и добавил: — Профессор?
Добрый доктор побарабанил пальцами по подлокотнику.
— На ваш вопрос отвечаю: ни в коем случае. На ваше предположение скажу… что даже ночным совам нужен отдых.
Протянув руку, он двумя пальцами закрыл Мэтью веки. Скрипнуло кресло, когда он встал, послышалось дуновение, загасившее свечу, и стало тихо.

Глава тридцать пятая

В пятницу в конце ноября курьер принес конверт в дом номер семь по Стоун-стрит. На конверте было написано имя Мэтью, а на обороте стояла печать лорда Корнбери.
— Что за черт? — поинтересовался Грейтхауз, и когда Мэтью ему сообщил, что там должно быть, старший партнер предложил: — Наверное, ты должен ему сказать?
Мэтью согласился. Он надел плащ и треуголку и уже почти спустился по лестнице, когда Грейтхауз крикнул ему вслед:
— Да все равно рабовладелец из тебя никудышный!
Мэтью влился в движение на Брод-стрит. Был ясный день, теплый для конца осени, хотя плащи и легкие пальто были в порядке вещей. Мэтью пошел прямо в Сити-Холл, поднялся по ступеням к царству Мак-Кеггерса в мансарде и постучал в дверь. Подождал, но никто ему не ответил. Мэтью сообразил, где сейчас могут быть Зед и Мак-Кеггерс: Берри ему говорила, что свет в это время года — и особенно в такие солнечные дни — нельзя упускать; потом начнется долгая серая зима. Мэтью не упустил из виду, где искать Берри. Мак-Кеггерс тоже это знал.
Он вышел из Сити-Холла и пошел к востоку по Уолл-стрит к гавани. Еще один факт, который он не стал упускать из виду, что в конце этой улицы находится невольничий рынок.
Он уже около недели был рабовладельцем, и это обошлось ему дорого. Мак-Кеггерс был сговорчив — при условии, что Зед продолжает жить где жил и помогает коронеру по необходимости. Но негодяй этой пьесы, Герритт ван Ковенховен, позвал среброязыкого адвоката еще до того, как начать рассматривать возможность переговоров о продаже столь ценного раба. Когда переговоры начались, они вроде бы вертелись не вокруг будущей судьбы Зеда, но вокруг улицы, которую Ван Ковенховену было обещано назвать его именем. Потом уже, уверившись, что на новой карте эта улица есть — любезными трудами Мак-Кеггерса, — Ван Ковенховен перевел разговор о прибыли на свои инвестиции.
Когда перья закончили свою работу, оставшаяся у Мэтью после уплаты долгов сумма усохла до двадцати трех фунтов. Следующим шагом была организация встречи с лордом Корнбери.
В кабинете Корнбери с мягкими креслами, столом из английского дуба размером с континент, под портретом королевы Анны, сурово глядящей со стены, сидел сам лорд, глядя на Мэтью скучающими глазами в синих тенях и лениво поигрывая завитком высокого белого парика, пока Мэтью излагал свое дело. Это было нелегко — излагать дело мужчине в лиловом платье с пышными кружевами на груди. Но когда дело было изложено, лорд Корнбери холодно известил Мэтью, что агентство «Герральд» оконфузило его в глазах его кузины, королевы, с делом Слотера, что Мэтью может считать себя знаменитостью и полагать в связи с этим ложным мнением, будто он обладает влиянием, но пусть он постарается, чтобы дверь не поддала ему под зад, когда будет сейчас отсюда уходить.
— Десять фунтов за вашу подпись в течение недели, — сказал на это Мэтью. И, помня свое скромное место в жизни — рядового гражданина, он почтительно добавил: — Ваша светлость.
— Вы меня не слышите, сэр? И вообще такие вещи требуют времени. Хотя речь идет о частной собственности, мы должны учитывать возможный риск для города. Должно быть обсуждение в совете. Заседание олдерменов. Среди них некоторые категорически возражают против подобных вещей. Нет-нет, это невозможно.
Вот тогда Мэтью полез в карман, достал серебряное кольцо с искусной резьбой, которое обронил Слотер из своего ларца, и положил на стол. Через весь континент подвинул его к лорду Корнбери.
Оно было принято рукой в лиловой перчатке, осмотрено в льющемся из окна свете — окно рядом с королевой Анной, — и небрежно отодвинуто в сторону.
— Симпатичное, — сказали накрашенные губы, — но у меня таких дюжина.
Тогда Мэтью вытащил из кармана ожерелье из серовато-голубых жемчужин, действительно очень красивое — теперь, после чистки.
— Ваша светлость, простите мне нескромный вопрос: вы знаете, почем сейчас продают такую нитку жемчуга?
Очевидно, лорд Корнбери это знал.
Мэтью нашел Мак-Кеггерса, Зеда и Берри у набережной возле рыбного рынка в конце Смит-стрит. Приходящие лодки швартовались к причалу, щедрые дары моря в корзинах выгружались на мокрые бревна. Тут же торчали солильщики со своими тележками, бродили покупатели и коты, высматривая себе ужин.
В суете и сутолоке коммерции Берри и Зед стояли рядом, рисуя черными мелками на клочках бумаги, пока рыболовы выгружали добычу. Мак-Кеггерс стоял неподалеку, сделав мужественное лицо, хотя было очевидно, что рыбный рынок для него не самое любимое место в городе. Он то и дело прикладывал к носу платок, и Мэтью решил, что платок чем-то ароматизирован.
Он подошел к причалу. Зед заметил его первым, тронул Берри за плечо — та оглянулась, следя за его взглядом, и улыбнулась, когда увидела, кто пришел.
— Добрый день! — крикнула она Мэтью, и улыбка ее слегка покривилась. Сегодня она смотрелась взрывом красок — что подходило ее художественной натуре. Красная шляпа с широкими полями, красно-желтое платье с цветочным узором. Светло-зеленая шаль покрывала ее плечи и руки, и перчатки желтой шерсти оставляли свободными пальцы, чтобы лучше владеть мелком.
— Добрый, — ответил он и подошел посмотреть, что они С Зедом рисуют.
На каждом клочке бумаги была незавершенная сцена прибытия лодки к причалу. Зед рисовал с куда большей силой и экспрессией, каждая линия толста как палец. И как в тех рисунках, которые Мэтью видел в мансарде, они были какими-то нездешними. Лодки похожие на длинные пироги, искаженные зловещие фигуры на них будто вооружены копьями и щитами.
Разумеется раба, рисующего картинки у причала, привычным зрелищем не назовешь — многие зеваки останавливались посмотреть и что-то буркнуть, но внучку печатника не раз видели в городе со слугой Мак-Кеггерса, и оба они рисовали с такой беглостью, будто разговаривали. Конечно, опять-таки, про внучку печатника знали, что она странная — художница и учительница, сами понимаете, — но пока с ними ходил сам Мак-Кеггерс, присматривающий за своим человеком, бояться было нечего. И все же… сами размеры этого человека настораживали. Вдруг он сойдет с ума и разнесет какое-нибудь здание? Как, говорят, месяц назад разнес таверну «Петушиный хвост»?
— Привет, Мэтью, — сказал Мак-Кеггерс, протягивая руку. Другую он по-прежнему прижимал к носу. — Как себя чувствуешь?
Мэтью ответил на рукопожатие.
— Почти нормально, спасибо. — Он глубоко втянул в себя воздух. Запахи соленого моря, мокрого настила и свежей рыбы. Бодрит.
— Мы уже собирались двигаться дальше, — сказал Мак-Кеггерс с надеждой в голосе.
— Хорошо, что вас застал. Вот это я хотел показать. — Мэтью поднял конверт. Берри и Мак-Кеггерс уставились на него, Зед вернулся к рисованию. Мэтью взломал печать лорда Корнбери, вынул пергамент и развернул. — Ага, — сказал он, увидев сложную, извилистую и, в общем, некрасивую подпись. — Предписание об освобождении.
Он показал бумагу сперва Мак-Кеггерсу, потом Берри.
— Боже мой! — ошеломленно воскликнул Мак-Кеггерс. — Просто не верится, что ты и вправду ее получил.
Он повернулся к Зеду, который сосредоточенно наводил линию на рисунке, не обращая ни малейшего внимания на остальных.
— Мэтью, можно я ему скажу? — спросила Берри.
— Скажешь? Как?
— Увидишь.
Он отдал пергамент ей.
— Зед? — Когда Берри произнесла его имя, негр тут же повернулся и посмотрел на нее. Она подняла вольную. — Ты понимаешь, что это? Ты свободен. — Она коснулась подписи лорда Корнбери.
Зед нахмурился. Бездонные черные глаза смотрели то на пергамент, то на Берри. Понимания в них не было видно.
Берри перевернула документ, положила на свой блокнот и начала что-то рисовать. На глазах у Мэтью на пергаменте возникла рыба. Она выпрыгивала из воды, как на многих рисунках Зеда, что хранились в коробке у него под лежанкой. Закончив рисунок, Берри показала его Зеду.
Он смотрел. Лицо в шрамах было неподвижно.
Потом, медленно, у него открылся рот. Он тихо ахнул — самой глубиной горла.
— Да, — кивнула ему Берри. И улыбнулась доброй улыбкой. — Ты свободен — как она.
Зед повернул голову к рынку, где выкладывали улов на столах под навесом коричневого холста. Посмотрел на переливающееся серебро, испещренное коричневыми и зелеными пятнами, вытащенное из сетей и снятое с крючков, на окуней и люцианов, палтусов и треску, камбалу и макрель, и так далее, и так далее. Он тоже был рыбаком. Он знал разницу между дохлой рыбой, потерявшей свои играющие цвета, и живой, сорвавшейся с крючка или выпавшей из сети и уходящей в синюю глубину, где человеку никогда ее не достать, где можно будет плавать еще один день, как парит птица в высоком воздухе.
Мэтью понял сейчас то, что Берри давно сообразила.
Рыбы, которых рисовал Зед, — это были те, кто ушел из сети.
И в его представлении это была свобода.
Зед понял. Мэтью увидел, как вспыхнула в его глазах искра — далекой свечой в самой темной ночи.
Он оглядел их по очереди — Берри, Мэтью, Мак-Кеггерса — и снова повернулся к девушке. Она улыбнулась и кивнула еще раз — универсальное «да», — и он тоже кивнул, но человеку из другого мира улыбнуться было трудно.
Зед бросил блокнот и мелок, повернулся спиной и пошел прочь вдоль ближайшего пирса к воде. По дороге снял рубашку. Рыболовы отступали в сторону — он двигался как стихия. Сбросил один ботинок, потом второй, переходя на бег, и всякий, кто стал бы на пути между ним и его целью, был бы сметен как движущейся стеной.
— Зед! — крикнула Берри.
Он нырнул с конца пирса в холодную воду реки, где играло солнце яркими лентами. И хотя он был огромен, всплеска почти не было слышно.
Мак-Кеггерс, Берри и Мэтью передвинулись, чтобы выглянуть из-за закрывшей вид лодки, и увидели, как всплыла голова, за ней широкие блестящие плечи и спина. Зед поплыл уверенными гребками, следуя по течению реки к Атлантическому океану. Он плыл и миновал точку, где — Мэтью был уверен — повернется и поплывет назад.
Он плыл вперед.
— Он вернется, — сказал Мак-Кеггерс. Солнце отражалось в стеклах его очков.
Но Зед не останавливался. Плыл и плыл вперед в холодной воде.
— Слишком далеко ему не уйти, — сказал Мак-Кеггерс.
А сколько это — «слишком далеко»? Мэтью подумал, что все эти ночи Зед изучал звезды и рассчитывал путь домой, и сейчас решил туда попасть, пусть даже в своем последнем сне он уйдет в синюю глубину, прочь от крючков и сетей.
— Зед! — крикнул Мак-Кеггерс с некоторым оттенком паники. До Мэтью дошло, что Мак-Кеггерс видел в Зеде не раба, а товарища. Одного из немногих, кого считал своим, кто согласен дружить с человеком, столько времени проводящим среди мертвецов.
Зед продолжал плыть, дальше и дальше, к широкому простору океана.
— Он вернется, — твердо сказал Мак-Кеггерс. — Я знаю.
Маленькой водомеркой прошла между ними и Зедом лодочка, полоща латаными парусами. И когда она ушла в сторону, человека уже не было видно.
Несколько минут они еще стояли, продолжая смотреть.
— Он очень хороший пловец, — сказала Берри. — Может быть, мы просто его отсюда не видим.
— Да, — согласился Мак-Кеггерс. — И солнце очень отсвечивает. Просто отсюда не рассмотреть.
Мэтью чувствовал, что должен что-то добавить, но мог придумать только, что одна из привилегий абсолютно свободного человека — это выбрать, когда и как уйти из жизни. И все же… триумф это или трагедия?
Мак-Кеггерс вышел на пирс. Снял очки, вытер стекла платком и надел обратно. Здесь он стоял, глядя в ту сторону, куда уплыл Зед. Вернувшись, он сказал Берри с ноткой облегчения:
— Кажется, я его видел. По-моему, все у него хорошо.
Мэтью молчал. Он уже видел что-то похожее на древесный ствол с перевитыми ветвями, уносимый к Устричному острову.
На рынке начали потрошить рыбу. Мак-Кеггерс отвернулся от моря, случайно глянул на ведро, полное рыбьих голов и внутренностей, и повернулся к Берри.
— Составите мне компанию на чашку кофе? — спросил он. Лицо у него побледнело до желтизны. — На Краун-стрит?
— С удовольствием, — ответила она. — Мэтью, ты с нами?
Он уже собирался было ответить утвердительно, как увидел двух человек, стоящих поодаль. Первым был мужчина, в лице которого сочетались черты ангела и дьявола. Он был одет в элегантный серый сюртук, жилет и плащ, на голове — серая треуголка. Вторая — стройная женщина, ростом почти со своего мужа, с длинными густыми прядями черных волос, локонами падающих на плечи. На ней было платье темно-синего бархата и короткий бархатный жакет под цвет платья. Она стояла под синим зонтиком, на несколько оттенков светлее бархата.
Мэтью точно знал, что видел уже такой зонтик. Вероятнее всего, в имении Чепела. Летом.
Чета Мэллори вела негромкий разговор, любуясь работой ножей, чистящих серебристую рыбу. Ему показалось — или эта женщина на него покосилась? Он бы не удивился. Они ходили за ним с той самой минуты, как доктор отпустил его из своей процедурной. Не проходило и дня, чтобы ом не ощутил их присутствия где-то поблизости.
Они повернулись к нему спиной и пошли рука об руку под тенью ее зонтика.
Мак-Кеггерс их не заметил — все еще высматривал пловца вдали.
— Как-нибудь в другой раз, — ответил Мэтью на приглашение Берри. Вряд ли он скрасит им компанию, когда у него все мысли о Мэллори. — Я сейчас должен вернуться в контору.
Мак-Кеггерс опередил девушку с ответом:
— Конечно, понимаю! Ну, тогда в другой раз.
— Эштон, спасибо еще раз, что спас меня. И что разрешил мне называть тебя другом.
— Ну, спас тебя, пожалуй, Зед. Когда он вернется, отпразднуем свободу и дружбу. Идет?
— Идет, — согласился Мэтью.
— Ты уверен, что не хочешь с нами пойти? — спросила Берри настойчиво.
— Не будем мешать человеку заниматься делом, — сказал Мак-Кеггерс, беря ее за локоть. — То есть я хотел сказать… Мэтью, ты уверен?
— Уверен.
— Зед вернется. — Мак-Кеггерс теперь смотрел в глаза Мэтью, не в море. — Ты же видел, какой он пловец.
— Видел.
— Ну, тогда всего хорошего. — Коронер попытался улыбнуться. Его серьезное лицо мало для этого подходило, и улыбка не удержалась. — Я надеюсь, никто тебя в ближайшее время убивать не станет.
— И я надеюсь.
Но Мэтью знал, что он и сам убийца, хочет он того или нет, и чтобы выжить в стране хищников, придется ему отрастить на затылке глаз убийцы.
— До встречи? — сказала Берри.
— До встречи, — ответил он.
Мак-Кеггерс и Берри пошли прочь, он поддерживал ее под локоть. Она оглянулась на Мэтью мельком, будто хотела еще раз проверить, не передумал ли он. Мак-Кеггерс сделал три шага, правый каблук у него отломался, и Берри поддержала его, чтобы он не упал. Он поднял каблук, покачал головой, сокрушаясь о невероятностях, превращающих жизнь в хаос, и захромал дальше рядом с Берри.
Мэтью двинулся в другую сторону, к Стоун-стрит.
Не успел он отойти от набережной на квартал, как услышал за спиной женский голос:
— Мистер Корбетт?
Можно идти дальше, подумал он. Просто идти дальше, не слышать.
— Мистер Корбетт? Одну минуточку, пожалуйста!
Он остановился, потому что знал: какова бы ни была эта игра, они твердо решили ее разыграть.
Ребекка Мэллори была красива яростной красотой. Широкие скулы, полные темно-красные губы, броские глаза цвета темного сапфира, наверняка похитившие душу не одного мужчины. Между собой и Мэтью она держала синий зонтик, будто предлагая войти под его тень. Ее муж стоял в нескольких ярдах позади, прислонясь к стене.
Лечение, которому подверг Мэтью доктор Мэллори, было профессиональным и успешным, и когда Мэтью получил обратно свою одежду, то обнаружил, что письмо от Сирки к Такк вложено к нему в карман. Как если бы и не было разговора между ночными совами. Но они за ним наблюдают — это точно. И что ему делать? Показать письмо Грейтхаузу и разворошить этот кровавый кошмар? А в любом случае — какие у него есть доказательства против четы Мэллори? Даже более того: что он о ней знает? Ничего. Так что… лучше подождать и посмотреть, как развернется игра. Потому что — что еще делать?
— У нас есть общий знакомый.
Голос этой женщины звучал спокойно, смотрела она приветливо. Таким тоном можно было сообщить, какой сорт колбасы ты любишь.
— Правда? — спросил Мэтью так же спокойно.
— Мы думаем, ему бы хотелось с вами встретиться.
Мэтью не ответил. Внезапно он почувствовал себя страшно одиноким на людной улице.
— Когда будете готовы, через недельку-другую, мы будем очень рады, если вы нас навестите. Придете?
Верхняя губа ощутила жало крючка. В безмолвии падала сверху сеть.
— А если нет?
— Ну, — сказала она, улыбаясь слегка напряженно, — не нужно такого недружелюбия. Мы накроем стол и будем вас ждать.
С этими словами она повернулась и пошла туда, где ждал ее муж. Вместе — элегантные, красивые — Мэллори неспешно пошли по улице в сторону реки.
Мэтью определенно решил, что до конца этого дня он выпьет стакан-другой чего-нибудь крепкого в «Галопе», окруженный смехом, веселой музыкой скрипок и людьми, которых считает друзьями. И Грейтхауз тоже будет, если захочет прийти. Мэтью согласен сегодня его кормить: у него же осталось тринадцать фунтов и сколько-то шиллингов. Хватит на очаг, и еще останется. Но без этого золота в соломе матраса спится намного лучше.
И еще он твердо решил, что будет держать язык за зубами. Ни Грейтхаузу, ни Берри, никому, кого он знает. Пока не выяснит больше.
А сейчас у него лишь дружеское приглашение от красивой женщины.
И одному только Богу известно, к чему оно поведет.
Мэтью проводил взглядом голубой зонтик, а потом пошел обратно на Стоун-стрит. Прямо, как стрела.

Мир Мэтью Корбетта

Надеюсь, вам понравилось в мире Мэтью Корбетта, и надеюсь, что вы пойдете и дальше тропой его истории, Я задумал эту серию как своего рода машину времени — не только рассказать закрученную детективную историю с приключениями, но и показать, какова была жизнь в эпоху колоний.
Сказавши это, я должен еще добавить, что описанная здесь история не полностью точна, хотя и неточна не полностью. Это как сказать, что существует много оттенков серого, но опять же… ведь оттенков серого действительно много.
Не знаю, может ли кто-нибудь дать совершенно точное описание какой-либо исторической эпохи — просто потому, что мы в ней не живем и не можем жить. Обходимся тем, что изучено и написано, обращаемся к дневникам, документам и картам, но дело в том, что даже при самом тщательном исследовании и скрупулезности в деталях мы все равно смотрим на давнюю эпоху сквозь очки современности. И другого выхода у нас нет. Мы знаем только то, что читали и что собрали исследователи, а они тоже смотрят на эпоху сквозь собственные очки. Так что в каком-то смысле прошлое всегда останется недостижимым, хотя в своем воображении мы и можем там побывать.
Как автор художественного произведения, я отредактировал историю под свой роман, и сейчас приведу несколько примеров, в чем, как и почему.
Я определенно не эксперт. Я могу читать и учиться день и ночь, но никогда не смогу понять все правильно просто потому, что не могу. Вспомним, что существуют эксперты по всему, что только есть под солнцем, но нет одного эксперта по всему под солнцем. А именно им надо быть, пытаясь написать книгу на историческом материале… особенно если пишешь исторический детектив. По мере работы над книгой я постоянно учусь, но никогда не буду знать всего в совершенстве, и моя работа писателя и исследователя тоже совершенной не будет.
Вот, например: деньги. В эпоху колоний было такое обилие разных типов денег, от которого сейчас даже у экспертов голова кругом идет. Голландские деньги, испанские монеты, конечно же, и английская чеканка, вампум и меновая торговля… ой. Сложим все это вместе, добавим, что сравнительная стоимость этих денег колебалась вверх и вниз с колоссальной скоростью, и выйдет неразбериха, которую надо как-то прояснять, если хочешь упоминать о деньгах. Мне пришлось, и потому я упростил монетный вопрос, чтобы не забивать читателю голову. Не полностью точное описание, но и не полностью неточное.
Вот маленький, но интересный вопрос: как вы называете три еды в течение дня? Breakfast, lunch и dinner? А в те времена, которые я описываю, они назывались breakfast, dinner и supper. В предыдущих книгах серии я использовал более современные названия для времени еды, но решил, что надо быть более точным, и стал использовать термины эпохи колоний. Вот и возникает проблема, когда один персонаж приглашает другого на dinner в полдень. Читателя это тут же выбивает из колеи: какой ужин в двенадцать часов дня? Опечатка, не иначе. Но тогда эта чертова книга просто набита опечатками! Dinner днем, supper вечером… supper? Что это еще за зверь такой? Это по глухим деревням едят?
Видите, к чему я веду? Я на самом деле вырос на юге, где вечернюю еду называли supper, но не уверен, что большинство читателей с этим термином знакомо, и уж точно никто не поймет использование слова dinner вместо lunch. И мне пришлось пробираться через эти трудности, и хотя пару раз в книге вечерняя еда и названа dinner, я все же больше склоняюсь к термину supper. А вместо dinner как полуденной трапезы я просто говорю… дневная еда.
Не совсем точно — и не совсем неточно.
Но серьезный вопрос, с которым мне пришлось разбираться, это фактические годы, когда происходит действие серии. И позвольте мне объяснить, чтобы вы сами могли разобраться.
Когда я писал первый роман про Мэтью Корбетта, «Голос ночной птицы», я рассчитывал написать одну книгу, где действие происходит в тысяча шестьсот девяносто девятом году — примерно тогда, когда в колониях перестали верить в ведьм. В книге есть женщина, обвиненная в колдовстве, и потому пришлось взять этот год — позже по документам старых колоний нет ничего о людях, верящих в ведьм. Значит, год тысяча шестьсот девяносто девятый.
О’кей, а потом я на несколько лет «ушел в сторону». А потом однажды подумалось: а знаете, можно бы еще одну книгу написать про Мэтью Корбетта. Ну вот… куда бы мне с ним податься? Мне подумалось: я могу соединить интригу и загадки Шерлока Холмса с экшном Джеймса Бонда, негодяями Дика Трейси, атмосферой костюмных фильмов ужаса Хаммера пятидесятых годов и добавить собственный интерес к истории Америки, детективной литературе и все, что можно будет включить в серию. Писать это казалось интересным, и похоже было, что читать это тоже будет интересно — а это для меня первая причина писать что бы то ни было.
Я хотел, чтобы это был Мэтью Корбетт. Не его сын или внук. Но чем больше нужна была мне колониальная эпоха, тем яснее я сознавал, что наиболее плодородной почвой будет год тысяча семьсот тридцатый и дальше, потому что лучше определилась социальная структура и действительно происходило много чего. И найденные мною карты Нью-Йорка тоже рассказывали интересную историю: в тысяча шестьсот девяностом году это был мелкий и примитивный по нашим меркам городок, но к тридцатому году он уже уверенно шел к тому, что мы сейчас называем «город» и даже «большой город».
Но… в девяносто девятом Мэтью двадцать лет. Сколько же ему будет в тридцатом? Что? Пятьдесят один?
Я ничего не имею против людей старше пятидесяти (я сам из них), но мысль об увлеченном авантюристе пятидесяти одного года от роду, пускающемся в приключения ради открытия тайны глобального масштаба, как-то в голове не укладывалась.
Поэтому я сделал вот что: объединил эпохи тысяча шестьсот девяностых и тысяча семьсот тридцатых годов, создал нечто среднее, что меня устраивало и где мог жить Мэтью. Я пытался быть верным атмосфере, но опять же… не совсем точно и не совсем неточно.
Одна вещь, которой мне недоставало бы при переносе действия в тридцатый год, — это лорд Корнбери. Он и правда был губернатором Нью-Йорка и Нью-Джерси с тысяча семьсот первого по тысяча семьсот восьмой год, и в Нью-Йоркском историческом обществе есть его портрет в женской одежде. Очевидно, он был одержим желанием угодить своей кузине королеве и был прославлен как архетип хитрого политикана, а также получил прозвище «дегенерат и извращенец» — за привычку одеваться по-женски. Сообщается, что на похоронах своей жены он тоже был в женском платье. Ну как не любить такого персонажа?
И еще один персонаж, о котором я хочу сказать и не могу не сказать: сам мистер Слотер.
В Англии тридцатых годов двадцатого века один актер взял себе имя Том Слотер и вскоре прославился как «мистер Мардер» — благодаря ролям, которые так хорошо играл на сцене. Слотер был моделью, и форма лопнула, когда его отливали. Он был невероятен. На сцене он затмевал остальных актеров. Кровавый, скрежещущий зубами, смех как похоронный колокол — эталон негодяя. Считается, что он представлял на сцене Суини Тодда, дьявольского парикмахера с Флит-стрит, не менее двух тысяч раз. Фильм, где он исполнил эту роль, вышел на экраны в тысяча девятьсот тридцать шестом году. В фильме «Преступления Стивена Хоука» он ломает хребет ребенку. Негодяй, которого он играет в этой пьесе, так и зовется — Спинолом.
Персонажи Слотера — обычно весьма подвижные мерзавцы, примечающие молодых девушек из богатых семей. Вскоре следует убийство. Конечно, его игра не для всех, это точно, и может быть, не выдерживает проверки временем, но я был еще ребенком, и по субботам в одиннадцать вечера «Театр жутких ужасов» показывал какой-нибудь фильм Тома Слотера с царапинами на ленте и плывущим звуком… нет, это надо было видеть.
Мне хочется думать, что мистер Слотер сказал бы мне спасибо за еще одно выступление.
Надеюсь, что вы поймете и откуда я вышел с этой серией, и куда направляюсь. Как я уже сказал, я не эксперт, но я учусь. Самое трудное и интересное — написать «современный» детектив в «исторической» обстановке. Мир Мэтью Корбетта и элегантен, и жесток, и более чист, чем мы думаем, и более порочен, чем мы можем себе представить, и я полагаю, что именно это сочетание так привлекает меня в той эпохе.
Итак: я надеюсь, вы вернетесь вместе с Мэтью к его приключениям, к его непрекращающейся борьбе с рукой профессора Фелла. Хотя мир Мэтью Корбетта никогда в точности не существовал, для нашего воображения его более чем достаточно.
Надеюсь, что вы останетесь моим читателем, и благодарю за вашу благосклонность.

Ваш покорный слуга, Роберт Маккаммон